Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 54)

Если меня попросят высказаться по поводу этого аргумента, скажу: помещать вопрос истинности в контекст социального объяснения – на мой взгляд, тупиковый путь. Поступать так значит полагать, что каждый раз, когда историк сталкивается с суждением, которое считает ложным, проблема интерпретации превращается в попытку объяснить недостаток рациональности[243]. Но это означает приравнивать рациональные суждения к тем, которые историки считают истинными. А это, в свою очередь, ведет к исключению очевидного допущения, что, какими бы очевидно ложными ни казались нам некоторые суждения, в более ранние исторические периоды имелись все основания расценивать их как истинные.

Упомянув категорию рациональности, должен заметить, что я не вкладывал какого-то особенного или конкретного смысла в это понятие, которым часто злоупотребляют[244]. Говоря о субъектах, придерживающихся рациональных суждений, я лишь имел в виду, что их суждения (то, что они считают правдой) должны соответствовать обстоятельствам, в которых они находятся. Таким образом, рациональным суждением будет то, к чему субъекта привела некая общепринятая аргументация. В соответствии с преобладающими нормами эпистемологической рациональности можно сказать, что такой процесс дает субъекту веские основания полагать (а не просто желать или надеяться), что данное его суждение истинно[245]. Поэтому рациональным субъектом будет тот, кто, по выражению Льюиса, верит в то, во что ему следует верить [Lewis 1974: 336].

Все это не подразумевает, что рациональные субъекты должны держаться каких-то определенных суждений, за исключением неотделимых от элементарного выживания[246]. Так что в конечном счете рациональным субъектом будет считаться тот, чьи суждения состоят в некотором отношении с самим порядком формирования суждений.

Такой подход, разумеется, должен учитывать целостность картины. Рациональные субъекты хотят, чтобы причины их суждений гарантировали истинность этих суждений. Но принять определенное суждение, как и отвергнуть противоположное ему, значит согласиться с тем, что хотя бы одно из суждений неверно. Поэтому рациональный субъект будет стараться, по крайней мере в действительно серьезных случаях, выявлять и исключать все явные нарушения логики.

Рациональные субъекты прежде всего должны быть заинтересованы в обосновании своих суждений [Putnam 1981: 54–56, 155–168][247]. Для них важна логика, а там, где это возможно, – доказательства, опираясь на которые они будут вправе сделать вывод, что их суждения на самом деле можно обосновать. Поэтому они будут стараться хотя бы в некоторой степени критически отнестись к своим суждениям, чтобы понять, действительно ли их можно обосновать, оценив, насколько они согласуются друг с другом и соответствуют переживаемому опыту.

Продолжать рассуждение на эту тему затруднительно. В частности, явно некорректной представляется попытка выработать какой-то единый критерий и, таким образом, метод, выявляющий рациональные суждения. Отношения между эталоном рациональности и ее практическими проявлениями кажутся слишком сложными и неоднозначными, чтобы их можно было облечь в форму алгоритма.

В современной эпистемологии и правда предпринимался ряд попыток установить такие процедуры и правила. Так, философы-позитивисты изначально выдвинули критерий проверяемости. Однако он кажется слишком строгим. Помимо других сложностей, он навязывает историку представление о необходимости непосредственно эмпирически доказывать возможность обосновывать суждения – представление часто анахронистическое и в любом случае не дающее ясности. Оно также не учитывает того обстоятельства, что можно рационально придерживаться определенного суждения даже в отсутствие таких доказательств, пока оно подкрепляется другими рациональными суждениями [Mortimore, Maund 1976: 14–20; Putnam 1981: 105–113].

Противники позитивизма предложили альтернативный критерий – критерий фальсифицируемости. Однако он представляется еще менее удовлетворительным. Как я уже сказал, максимально сжатая характеристика рационального субъекта заключается в том, что причины, которыми он объясняет свои суждения, – это причины, в силу которых он считает их истинными. При этом, с одной стороны, тот факт, что некая теория, возможно, сопротивлялась попыткам ее опровергнуть, едва ли дает нам какие-то основания считать ее истинной[248]. А с другой стороны, в результате такой проверки под предлогом нерациональности забракованными оказываются в остальном хорошо аргументированные и хорошо обоснованные суждения[249].

Вот что мне кажется уместным в общих чертах сказать о рациональности. Теперь объясню, почему, на мой взгляд, в стремлении к удовлетворительному социальному объяснению губительно исключать возможность абсолютно рациональной поддержки ошибочных суждений. Я приведу очевидный и известный аргумент. Дело всего лишь в том, что, объясняя суждения, которые мы считаем рациональными, мы строим свою аргументацию иначе, чем если речь идет о суждениях, в рациональности которых мы сомневаемся. Поэтому приравнивать ошибочность суждений к недостатку рациональности равноценно тому, чтобы заранее, прежде чем выяснить, насколько это уместно, исключить один тип объяснений за счет другого.

Это не значит утверждать – подобно Холлису в одной из статей этого сборника, – что рациональные суждения сами себя объясняют [Hollis 1988: 140, 144]. Проблема в том, что данный тезис не учитывает разницы между тем, чтобы продемонстрировать рациональность какого-либо суждения, и тем, чтобы объяснить, что заставляет кого-то так думать. Даже если нам удается показать, что для определенного субъекта рационально придерживаться того или иного суждения, объяснение, в силу чего так происходит, может совершенно не зависеть от этого обстоятельства[250]. Кроме того, формулировка Холлиса оставляет впечатление, что, как только мы представляем определенное суждение как рациональное, дальнейшие объяснения уже не нужны. Конечно, рациональные суждения вызывают у нас меньше вопросов, чем вопиющие отклонения от рациональности. Однако здесь кроется опасность. Ведь по-прежнему справедливо, что рациональность всегда остается достижением. Поэтому вопрос, какие условия ей способствуют, столь же законен – а иногда, возможно, и столь же необходим, – как и вопрос, какие условия могут ей препятствовать.

Также я не утверждаю – как это делают Холлис, Макинтайр и другие, – что объяснение должно строиться по-разному в случае рациональных и нерациональных суждений, потому что «рациональные суждения не объясняются причинно-следственными связями» [Macintyre 1971: 255][251]. Я не вижу основания сомневаться, что при наличии у субъекта достаточной причины принять какое-то суждение эта причина может побудить его занять определенную позицию. Так что я соглашусь с приверженцами так называемого «сильного подхода», что уместнее принять, по выражению Блура, беспристрастную позицию при интерпретации суждений, каждое из которых должно рассматриваться и объясняться в рамках одной и той же системы причинно-следственных связей [Bloor 1976: 5] (ср.: [Barnes 1974: 43; Barnes, Bloor 1982: 23]). Однако я не вижу причины полагать, как это делают сторонники сильного подхода, что такая позиция несовместима с оценкой рациональности [Barnes, Bloor 1982: 25]. Настаивать на том, что подобная оценка уместна, не значит отрицать, что мы должны искать каузальные объяснения способности достичь рациональности не в меньшей степени, чем когда речь идет о неудачных попытках ее достижения.

Когда я настаиваю на необходимости задать вопрос, является ли данное суждение рациональным, прежде чем объяснять его, то исхожу скорее из того, что в различных случаях мы сталкиваемся с различными трудностями. Даже если мы предполагаем, что наше объяснение в любом случае будет каузальным, причины, по которым кто-либо следует доводам, считающимся обоснованными, отличаются от причин, по которым эти нормы нарушаются. Поэтому, если мы не начнем с вопроса о рациональности конкретного суждения, мы не сможем правильно определить, что именно должны объяснить, и, как следствие, вести свое исследование в нужном направлении. Если окажется, что субъект поступал рационально, придерживаясь данного суждения, мы должны будем исследовать условия того, как он достиг этого. Если он действовал не слишком рационально или явно нелепо, мы должны будем изучить самые разные условия, которые могли воспрепятствовать или не дать субъекту руководствоваться принятыми нормами очевидности и здравого смысла или, возможно, побудили его бросить этим нормам вызов [Laudan 1977: 188–189; Newton-Smith 1981: 253–257; Stout 1981: 170–171].

Чтобы отвергнуть этот довод, как сделали сторонники сильного подхода, необходима не только беспристрастная позиция при оценке суждений, но и то, что Блур назвал требованием симметрии [Bloor 1976: 5]. Согласно этому второму принципу, как его объясняет Барнс, мы должны отказываться от любых противопоставлений, чтобы не получилось так, что одному суждению будет присвоен статус более «идеологического», а другому, соответственно, в какой-то мере «неудовлетворительного» или недостаточно обоснованного [Barnes 1974: 43, 128–130]. Мы должны признать, что все наши суждения социально обусловлены таким образом, что их объекты в какой-то степени остаются от нас скрыты. Поэтому все они требуют одинакового подхода и объяснения.