Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 40)

III

То, что произошло, может быть объяснено при помощи исторического повествования – такого, впрочем, в которое автор настоящего обзора вынужден поместить себя на правах одного из действующих лиц. Главным же героем в данном случае выступает выдающийся человек, покойный Питер Ласлетт, который в конце 1940‐х годов, будучи кембриджским историком, переиздал труды сэра Роберта Филмера, известного тем, что его критиковал Локк [Filmer 1949], и приступил к исследованию того, как Локк писал свои «Два трактата о правлении», имевшие революционные последствия для истории политической мысли XVII века [Locke 1988]. Выяснилось, что трактат Филмера «О патриархе» («Patriarcha») был написан задолго до других трудов (опубликованных между 1648‐м и смертью Филмера в 1652 году) и что он оставался неизданным, хотя и имел хождение до тех пор, пока в 1679–1680 годах его не опубликовала группа энтузиастов вместе с другими трудами этого автора. То, что «делал» Роберт Филмер, – как выразился бы Скиннер, – когда писал «О патриархе», вероятно, в 1630 году, должно, следовательно, отличаться от того, что его публикаторы делали в 1679 году; и те значения, которые он намеревался выразить в более поздний период, не обязательно – даже если и в существенной степени – совпадали с теми, которые вычитывались из его текста полстолетия спустя. В случае с Локком временной промежуток был гораздо более кратким, но изменение в интерпретации – более резким. Ласлетт показал, что «Два трактата о правлении», изданные после Славной революции 1688–1689 годов, не были написаны с целью оправдать это событие, но были сочинены не позже 1681 года, когда партия вигов, к которой принадлежал Локк, собиралась прибегнуть к политическому насилию, и в таком случае последствия были бы совсем непохожи на ту бескровную передачу власти в Англии, которая состоялась несколько лет спустя. Здесь возникало не просто различие между интенцией написания и интенцией помещения в печать, как в случае с Филмером; необходимо было пересмотреть соотношение Локка – политического философа и Локка – действующего лица в истории своего времени. Ласлетт произвел локальную революцию, результаты которой ощущались в течение многих лет.

Здесь пишущий эти строки позволит себе упомянуть о собственной персоне (см. также: [Pocock 2006]). В 1949–1952 годах, будучи в курсе того, что Ласлетт уже сделал и продолжал делать, я в результате проделанных изысканий пришел к выводу, что переиздание Филмера в 1679 году повлекло за собой появление двух групп полемических произведений: одной, к которой принадлежал текст Локка, – в области юриспруденции, теории власти и того, что мы называем политической философией; и другой, в создании которой он не участвовал, – в области английской истории, древних традиций общего права и парламента, а также интерпретации Нормандского завоевания. Мне удалось показать, что по меньшей мере со времен Якова I в последней области уже велись дискуссии и существовало то, что я назвал «языком» политической мысли; на нем английские и даже европейские проблемы обсуждались в не меньшем объеме и с не меньшей глубиной, чем в «политической теории» и «философии», которым справедливо уделялось столь большое внимание. К открытию Ласлеттом важности «моментов» сочинения, публикации и рецепции я теперь имел основания присовокупить важность множественности «языков», посредством которых проводилась «политическая мысль» и среди которых язык, считавшийся в «политической теории» или «философии» каноническим, при всей его невероятной интеллектуальной значимости, был не единственным.

Моя работа по этой теме, «Старинная конституция и феодальное право», была опубликована в 1957 году [Pocock 1987]. К тому времени интересы Ласлетта сместились в другую область. Еще не завершив труд о Локке, он приступил к выпуску книжной серии «Философия, политика и общество» [Laslett 1956; Laslett, Runciman 1962; 1967; Laslett, Runciman, Skinner 1972]. Это были очень английские работы для своего времени; в них с позиций лингвистического анализа и логического позитивизма содержательность высказываний, если таковая имела место, подвергалась столь ригористичному анализу, как если бы ставилось под вопрос существование «политической философии» как таковой. В 1956 году Ласлетт сделал знаменитое заявление, что – «во всяком случае, в данный момент» – «политическая философия» мертва. Однако в 1962 году в другом томе той же серии Исайя Берлин продолжал доказывать, что она все еще существует, а именно там, где возникают безотлагательные политические вопросы, неразрешимые с помощью утверждений, которые ригористы готовы были признать значимыми [Berlin 1962]. В этот период Берлин – не в первый раз – оставил аналитическую философию ради области, которую он определял как «историю идей» [Ignatieff 1998: 81–91, 94–95, 130–131, 225–231]. Я упоминаю об этом потому, что, хотя моя причастность к философии была (по большей мере) случайной и «история идей» – не вполне удовлетворительный термин для обозначения того, чем я занимаюсь, мне удалось в том же томе «Философии, политики и общества» попытаться изложить свою собственную методологию, основанную на дистанцировании от весьма неисторического содержания этой серии [Pocock 2009: ch. 1]. Если бы было столько способов определить истинность утверждения, размышлял я, и столь же много видов утверждений, сколько способов проверки их на истинность, то каждый вид утверждения имел бы собственную историю, возможно, подобную одному из тех «языков политической мысли», к постулированию которых я уже пришел. Если философы считали большинство из них или все их бессмысленными (когда я впервые обратил внимание на выпад Томаса Гоббса против «частого употребления ничего не значащих слов» [Гоббс 1991: 11]?) – это просто ставило перед нами вопрос, представляющий интерес скорее для историка, о том, почему интеллект в прошлом приписывал им значение и что произошло со значениями, которые им приписывались. Первыми историками философии, как я узнал сорок лет спустя благодаря Дональду Келли, были те люди античности и раннего Нового времени, которые именовали себя «эклектиками» [Kelley 2002].

Английские философы, чьи имена обращали на себя внимание в томе «Философии, политики и общества» 1956 года, – Т. Д. Уэлдон и А. Дж. Эйер – стремились свести язык к тому, что можно высказать на нем осмысленно, если, конечно, это возможно. К тому времени Скиннер приступил к теоретической работе; между тем его внимание было сосредоточено на тех теоретиках – Дж. Л. Остине и в первую очередь Людвиге Витгенштейне, – которые представляли язык как действие и речевой акт; и сейчас Палонен считает Скиннера преимущественно философом, исповедующим эти убеждения. Печатные работы Скиннера стали появляться в Кембридже с 1964 года, и поначалу в них рассматривалась английская аргументация XVII века, в частности Гоббса, который не являлся центральной фигурой моих исследований, поскольку его значимость, чрезвычайно высокая, не относилась к тем моделям дискурса, которые прослеживал я[192]. Наряду с Макиавелли Гоббс занимает центральное место в объяснениях политической истории, предлагаемых Скиннером; но этим объяснениям в некоторой степени предшествовали его труды, посвященные методологии и философии речевых актов.

В 1969 году Скиннер опубликовал статью «Значение и понимание в истории идей» («Meaning and Understanding in the History of Ideas»), которой суждено было стать манифестом зарождающегося метода интерпретации истории политической мысли[193]. Он показал, что бóльшая часть общепризнанной истории этой деятельности грешит изначальным неразличением систематической теории (или «философии») и истории. Более и менее значительные тексты прошлого интерпретировались как попытки сформулировать блоки теории, содержание которых было заранее детерминировано внеисторическими представлениями о том, чем должны быть «политическая теория» и «история». Это неразличение вело к таким ошибкам, как анахронизмы (приписывание автору прошлого идей, которые не могли быть ему известны) и пролепсис (изображение автора как предвосхитившего аргументацию, в последующем формировании которой роль его текста, если таковая вообще была, должна быть доказана исторически). Рассмотрев эти заблуждения и подвергнув их заслуженному осмеянию, Скиннер заявил, что публикация текста и формулирование содержащегося в нем аргумента должны рассматриваться как акт, совершаемый в истории, а именно в контексте некоторого разворачивающегося дискурса. Необходимо, отметил он, знать, что «делал» автор, т. е. что он собирался сделать (какой смысл он вкладывал в свой акт) и что ему удалось сделать (какой смысл он имеет для других). Этот акт и его воздействие имели место в историческом контексте, обеспечивались в первую очередь языком дискурса, на котором писал и читал автор; и, хотя речевой акт может обновить язык изнутри и в конечном итоге изменить его, язык устанавливает пределы того, что автор может сказать, того, что он может намереваться сказать, и того, как сказанное может быть понято. К тому же именно язык являлся средством, при помощи которого автор получал информацию об исторической, политической и даже материальной ситуации, в какой он жил, действовал и овладевал этой информацией. И хотя «политическая мысль» по большей части была языком второго порядка – мыслью о языке, на котором думали о политике, – можно было расширить «контекст» (с этого времени ключевой термин для Скиннера и его читателей) от пределов языка до его референтов (хотя как только историк начинает использовать референции, не в полной мере артикулированные в языке, опасность пролепсиса и, возможно, необходимость в нем возвращаются).