Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 100)
Труды Уложенной комиссии 1767 года, как известно, остались незавершенными[535]. Однако идея неограниченной частной собственности, появившаяся в «Наказе» и обсуждавшаяся в Комиссии, была успешно применена в последующем законодательстве екатерининского времени. В 1782 году императрица распространила права частной собственности дворян не только на поверхность земли, но и на другие природные ресурсы – недра, воды (реки и озера) и леса. В результате российское дворянство приобрело права, равных которым не было в континентальной Европе. Однако возвышенные идеи свободы собственности были применены в социальной системе, основанной на крепостном праве, что впоследствии, при отмене крепостничества, сказалось на функционировании системы прав собственности. Екатерининские законы о собственности, особенно те, которые касались природных ресурсов, просуществовали почти без изменений до 1917 года. Исключение составили лишь законы о лесе, подвергнутые пересмотру в 1888 году.
Желание Екатерины во что бы то ни стало наделить дворян собственностью на природные ресурсы может показаться странным и необоснованным. Однако свобода распоряжения богатствами земли имела важный символический смысл и, разумеется, экономическое значение. В Европе Старого порядка владение недрами, водой и лесом символизировало неприкосновенность сеньориальных привилегий, которые исчезли после Французской революции. Статус рек и лесов может поэтому служить индикатором особенностей политического режима. Россия не была исключением в этом смысле, хотя развитие права собственности здесь имело несколько иную траекторию. В то время как в континентальной Европе частное владение ресурсами являло собой символ феодального прошлого, в России введение частной собственности на реки, недра и леса было представлено как щедрый жест просвещенного монарха и как признание свобод дворянства. В континентальной Европе власть частных лиц над природой была либо упразднена, либо сильно ограничена в результате политических реформ (Франция) или камералистических преобразований (немецкие земли), в то время как в России этот режим сохранялся десятилетиями. Таким образом, «изобретение» частной собственности в середине XVIII века привело к «закрепощению» в частных руках природных богатств. Приватизация лесов, недр и рек создала почву для конфликта частных и публичных интересов. Что важнее для общества – сохранение частной собственности или предоставление ресурсов в общее пользование? До самой революции 1917 года этот вопрос составлял одну из главных и трудноразрешимых проблем для законодателей, экономистов и предпринимателей.
Как же объяснить страстное желание Екатерины раздать богатства природы в частные руки? В первую очередь, эти реформы преследовали весьма прагматичную цель: приватизация рек, лесов и недр означала признание неспособности государства справиться с их управлением, которое требовало значительных финансовых и прочих ресурсов, и, таким образом, освобождала правительство от этого бремени. Попытки Петра I централизовать государственное управление водными путями и лесами, «национализировать» необходимые для строительства флота леса и регулировать частное пользование природными ресурсами закончились ничем. Государственная власть, особенно на местном уровне, оставалась слабой, и идеи «общего блага», кажется, никто не разделял. Неудача попыток Петра I приостановить стихийную приватизацию ресурсов подчеркивала утопизм его плана: государство претендовало на роль, которую не могло само исполнить.
Екатерининская приватизация являлась признанием де-факто существующего положения вещей и решала важную проблему: государство избавлялось от того, с чем не могло справиться. Таким же образом Екатерина раздавала земли на новых окраинах дворянам и иностранным поселенцам [Bartlett 1979]. Как утверждает Роберт Джонс, знаменитая реформа Петра III – дарование «свободы» от службы дворянам – являла собой не что иное, как попытку сократить затраты на выплату жалованья [Jones 1973: 34]. Екатерина тоже пыталась представить приватизацию, которая была острой необходимостью, как щедрый дар. Надо сказать, что и впоследствии, в конце XIX века, правительство отказывалось принять управление природными ресурсами, ссылаясь на неприкосновенность частной собственности: на самом деле оно просто не хотело брать на себя эту обузу. Долгое существование крепостного права тоже, в сущности, во многом объяснялось недостатком административных и финансовых ресурсов: приватизация публичной власти позволяла государству полностью возложить местную власть на помещиков, сокращая государственные расходы и обязательства.
С другой стороны, идеологические и политические основания для усиления дворянских прав собственности были едва ли не более важными, чем экономические мотивы. Этим объясняется настойчивость, с которой Екатерина пыталась укоренить идеи собственности в русском обществе. Однако она не была ни философом, ни юристом. Она интуитивно схватывала основные черты современных ей воззрений, разумеется, часто и, возможно, намеренно не обращая внимания на разницу интерпретаций. Заимствуя из разных источников, Екатерина создавала оригинальную модель прав собственности, которая была совместима с самодержавием.
Какая же из европейских моделей более всего подходила для екатерининской концепции? Идея абсолютного, неограниченного характера собственности, выраженная в реформах 1780‐х годов, весьма схожа с «фанатичной», по выражению Элизабет Фокс-Дженовезе [Fox-Genovese 1983: 285], защитой собственнических свобод французскими физиократами, которые, провозгласив ценности экономического индивидуализма, вместе с тем отрицали связь между собственностью и политическими правами. Как подчеркивала Фокс-Дженовезе, физиократы пытались освободить собственность от всех политических атрибутов, представляя ее как идеальную основу для иерархического социального порядка. Такое ви́дение «собственнического индивидуализма» оставляло мало места для общего блага и в этом смысле противоречило другим теориям собственности, которые интерпретировали этот институт как основу общества [Fox-Genovese 1983: 284, 288].
В то же время частная собственность являлась главным, ключевым элементом доктрины естественного права, которая составляла этическую основу раннего экономического либерализма. Иштван Хонт, анализируя ранние работы Адама Смита, показал, что тот, продолжая линию своих предшественников – Гуго Гроция, Пуфендорфа и Локка, – обличал атомистическое, асоциальное ви́дение собственности физиократами как негуманное и технократическое, поскольку оно превращало частную собственность в оружие государства [Hont 2005: 82][536]. Основная предпосылка естественного права – «каждый ограничивает свою свободу так, чтобы не стеснять свободу других» [Krieger 1957: 183], – подчеркивала сущностно ограниченный характер частной собственности. В отличие от трудов физиократов, ранние работы по экономическому либерализму фокусировались именно на вопросах справедливости, морали и благодетели[537]. В тот момент дискуссии о собственности в основном касались проблем голода и бедности, которые были своего рода упреком защитникам неограниченных собственнических свобод. В России проблема бедности не представлялась настолько серьезной, поскольку государство вверило заботу о крестьянах власти помещиков. Таким образом, моральный аспект дискуссий о собственности был значительно менее важным. Частная собственность – как Екатерина представляла ее – была даром, а не социальной ответственностью, данной государыней привилегией, а не естественным правом.
Иную, весьма отличающуюся от естественного права, интерпретацию собственности представляли доктрины раннего европейского консерватизма. Как пишет Джерри Мюллер, ранние консерваторы проповедовали те же ценности, что и философы Просвещения, – разум, частную собственность, свободу [Muller 1990: 155], – вкладывая, однако, совершенно иной смысл в эти понятия. Юстус Мёзер, один из самых известных консервативных мыслителей Германии XVIII века, воспевал священную собственность как символ свободы личности и индивидуализма. Однако в его теории смысл индивидуализма, как и само значение собственности, проистекал из средневекового ви́дения социального порядка, с четко разграниченными сословиями и рангами, разделенными не только уровнем благосостояния, но и наследственными правами. «Свобода» в интерпретации Мёзера идентична чести; собственность тоже оказывается в этом смысле связана с честью, политической свободой и патерналистской властью землевладельцев. Защищая собственность, Мёзер признавал гражданскую ответственность, присущую ей, но это была не ответственность любого собственника перед всем обществом, а долг и обязанность сеньора по отношению к своим слугам и рабам[538].
Теория Мёзера может показаться в чем-то весьма похожей на идеи его либеральных современников или предшественников. Он считал, что собственность является основой гражданственности, и, как и сторонники доктрины естественного права, рассматривал ее как воплощение общественного договора. Разница заключена в деталях и риторике. Контракт, о котором писал Мёзер, связывал правителя и дворян-собственников. Работы Мёзера, таким образом, создавали особенную концепцию собственности, пронизанную романтическими идеалами чести и личности и идеализированной привязанностью к объектам владения. В отличие от более гибкой, универсальной и абстрактной либеральной модели собственности, Мёзер утверждал абсолютный характер собственнических прав и выступал против их ограничений.