Как видим, Исихара Масаакира подчеркивает здесь спонтанность выражения и индивидуальный авторский взгляд в дзуйхицу, а дальше в тексте приводит пример того, чем дзуйхицу отличаются от ученых трактатов. Он рассказывает о том, что Мотоори Норинага в дзуйхицу «Корзинка с яшмовыми гребешками» («Тама кацума», 1795 г.) ошибся с историей использования слова саюми (вид ткани из конопли), и это вызвало насмешки других ученых школы Национальной науки, Кокугаку. Исихара говорит, что смеяться следует над учеными педантами, поскольку в дзуйхицу неточности в деталях появляются из-за нежелания отвлекаться на подробный комментарий к тому, что говорится вскользь, – таков уж жанр [Там же].
Именно в то время, когда были написаны приведенные выше строки Исихары, в начале XIX в., в Эдо стало появляться все больше сборников заметок разной тематики, авторы которых, кажется, совсем не стремились к спонтанному самовыражению, не избегали педантичных рассуждений и комментариев, однако называли свои произведения словом дзуйхицу. Это были компилятивного характера сборники отрывочных записей по разным областям знания: истории, этнографии, религии, медицине, ботанике, изобразительному искусству, музыке, театру и т. д. Главный интерес авторов сосредотачивался на двух веках существования токугавского режима, которые они называли термином кинсэй – «близкие века». Такие сборники получили название ко:сё: дзуйхицу, что можно перевести как «исследовательские заметки», «заметки-рассуждения», «ученые записки». Пафос этих «ученых записок» был в стремлении донести объективные и как можно более подробные сведения о мире. Авторы касались отдельных предметов и явлений, сложить фрагменты в цельную картину они не старались. В «ученых записках» иногда присутствовали личные наблюдения, результаты практического опыта в медицине, биологии, этнографии, но чаще это были плоды вдумчивого чтения редких книг, напечатанных в эпоху Токугава, и пересказы услышанного. «Ученые записки» снабжались иллюстрациями (часто копиями из более ранних изданий), иногда в них были ссылки на источники информации. Среди авторов было немало профессиональных литераторов начала XIX в., которых принято называть гэсакуся, то есть «пишущими ради забавы»: Морисима Тю:рё: (1756–1810), О:та Нампо (1749–1823), Рю:тэй Танэхико (1783–1842), Санто: Кё:дэн (1761–1816), Такидзава Бакин (1767–1848) и другие. Эти люди не находили удовлетворения в занятиях беллетристикой, поскольку статус художественной прозы был низок по сравнению с поэзией и серьезными работами по истории, конфуцианской философии, японской филологии, а давление цензуры и читательских ожиданий стесняло творческое воображение.
Беллетрист Санто: Кё:дэн, в процессе правительственных реформ годов Кансэй (1787–1793) закованный в 1791 г. на пятьдесят дней в ручные колодки за книги о веселых кварталах, сярэбон, переключился на более серьезный исторический жанр ёмихон и «ученые записки» – очерки о вещном мире эпохи Эдо, такие как «Записки в поисках удивительного» («Со:кироку», 1803 г.), или «Размышления о редкостных вещах недавнего времени» («Кинсэй кисэкико:», 1804 г.). Все последующие годы он считал подобные «ученые записки» главным делом своей жизни и объяснял это так: «Китайские канонические книги я не читал, так что конфуцианцем стать не мог. И в области Национальной науки – может, я и подумывал создать себе имя, да только многие умные люди до меня этим занимались, у меня бы не вышло добиться чего-то стоящего. Однако я тщательно изучал старые книги и картины, жизнь и обычаи людей двух последних столетий. Если бы я смог донести содержание этих книг до людей будущих поколений, то омыл бы свои стопы от грязи прозы гэсаку»[15]. Документальная проза токугавских беллетристов XIX в. была и подготовительным материалом для художественных произведений, и областью, в которой гэсакуся обретали статус серьезных авторов. Разумеется, произведения профессиональных беллетристов бывали интересны в литературном отношении, но похожие сборники «ученых заметок» писали и те, кто не зарабатывал литературным трудом: чиновники, врачи, путешественники. Количество произведений огромно, и по сей день не решен вопрос о том, что есть «драгоценная яшма», а что – простые камешки на обочине литературы.
Один из подходов к изучению токугавской документальной прозы предлагается в фундаментальном томе «Введение в японскую литературу», написанном Хамадой Кэйсукэ, специалистом по творчеству Такидзавы Бакина. В главе «Дзуйхицу и путевые дневники» он разделяет документальную прозу на исторические отрезки, рассматривает ее особенности в XVII, XVIII и XIX вв. и выделяет типы дзуйхицу в зависимости от авторства: написаны ли они чиновниками, учеными-натуралистами и филологами или беллетристами гэсакуся. Только дзуйхицу беллетристов он называет «учеными записками», ко:сё: дзуйхицу, а произведения натуралистов и путешественников называет термином дзуйхицу [Хамада, 2019, с. 897–907]. Хамада рассматривает такие произведения, как «Размышления о редкостных вещах недавнего времени» («Кинсэй кисэки ко:», 1804 г.) и «Коллекция антиквариата» («Котто:сю:», 1813 г.) Санто: Кё:дэна, «Недрагоценные каменья. Записи о разном» («Энсэки дзасси», 1811 г.), «Горячая похлебка. Разные заметки» («Нимадзэ-но ки», 1811 г.) и «Болтовня про все подряд» («Гэндо: хо:гэн», 1818–1820 г.) Бакина[16], «Записи на обрывках старой бумаги» («Канкон сирё:», или «Сукикаэси», 1826 г.) и «Ящик для сортировки нужных бумаг и мусора» («Ё:сябако», 1841 г.) Рю:тэй Танэхико, «Размышления об истории женского костюма» («Рэкисэй дзёсо:ко:», 1847 г.) Санто: Кё:дзана[17]. В формальном отношении трудно противопоставить эти записки писателей гэсакуся запискам чиновников, фиксирующих местные особенности регионов, врачей и натуралистов, знатоков чайного действа или японской поэзии. Применение термина ко:сё: дзуйхицу лишь к документальным произведениям беллетристов конца токугавской эпохи кажется нам условностью, данью сложившейся традиции. Такой подход говорит о желании сузить значение расплывчатого термина дзуйхицу и исключить из сферы литературы все то, что писали не литераторы.
Само слово ко:сё: наводит на мысль о китайской так называемой «Доказательной науке», кит. Каоцзюй, распространившейся в эпоху Цин (1644–1912) в среде конфуцианцев, которые искали истинный смысл учения Конфуция в анализе терминологии первоисточников, и в своем стремлении анализировать факты, прояснять значение слов, опираться на непосредственный опыт перенесли этот подход на такие сферы знания, как история, география, астрономия, медицина. В Японии о школе Каоцзюй было хорошо известно, однако вряд ли приходится говорить о прямом влиянии, скорее, о заимствовании термина ко:сё:. Школы таких конфуцианских мыслителей, как Ито: Дзинсай и Огю: Сорай, а также японская школа Кокугаку демонстрировали параллельное с развитием китайской школы Каоцзюй движение к доказательной науке, которое, как и в Китае, получало импульс от европейских знаний [О:нума Ёсики, 2021, с. 4–14].
Все три основные школы общественной мысли в Японии XVIII в. (конфуцианство, школа Национальной науки и «Голландская школа» Рангаку) использовали метод наблюдения и доказательного анализа, прибегали к печати для распространения знаний и развивались поверх сословных барьеров. Обмен информацией осуществлялся не только в пределах каждой из трех школ; ничто не мешало конфуцианцу овладевать европейскими знаниями по ботанике и медицине, а филологу из школы Кокугаку любить китайскую литературу или интересоваться заморскими странами. Интеллектуалы обменивались мнениями во время публичных мероприятий: выставок картин, антиквариата, ремесленных изделий и природных «редкостей» (минералов, растений). Создавались кружки на почве общественного интереса к истории страны – не только письменной, но и воплощенной в артефактах. На собрания приносили редкие свитки, утварь, книги, обсуждали эти предметы, спорили, описывали в документальных произведениях не только предметы, но и обмен мнениями. Записки дзуйхицу стали формой распространения знаний по разным областям (география, история, филология, биология и медицина) не только в пределах узкого круга знатоков и специалистов. Вероятно, можно рассматривать дзуйхицу, описывающие обычаи Эдо и регионов, как свидетельство зарождения этнографической науки, как это делает Маргарита Винкель [Winkel, 2013]. Но нам хотелось бы обратить внимание на коммуникативный потенциал дзуйхицу. Обмен мнениями и поддержание социальных связей в группе, если ее члены разделены расстояниями, легко осуществлялось через распространение рукописных заметок об общем поле деятельности.
Один из частых сегодня подходов к исследованию документальной литературы эпохи Токугава – это изучение тех кружков и групп, которые объединяли общими интересами писателей и читателей «ученых записок». Сети коммуникации создавались через обмен рукописями, взаимное редактирование и комментирование (частный случай – написание предисловия). Произведения по большей части принимали форму «ученых записок» ко:сё: дзуйхицу. Сегодня их чаще изучают как ценный материал по истории культуры, науки, искусства, но редко анализируют язык, риторику и стиль самих текстов.
