В. С. Фирсова продолжает исследование по истории японских библиотек и на сей раз обращается к теме женщин-читательниц периода Мэйдзи. Здесь во множестве цитируются воспоминания и литературные произведения, местом действия которых служит библиотека. Говоря о женских читальных залах и в целом о женском чтении, невозможно оставить в стороне женское движение рубежа XIX–XX вв. и дискуссии вокруг него.
С. С. Наумов продолжает изучать участие французских военных специалистов в модернизации японской армии периода Мэйдзи. Даже небольшой фрагмент – история одного комплекса предприятий – интересен не только с точки зрения франко-японских контактов и истории японской военной промышленности, но и с точки зрения участия особ из императорского дома в мероприятиях на новых военных заводах.
Л. В. Овчинникова представляет отрывок большого исследования, где рассматривается японское колониальное правление в Корее. Многие из ранее затронутых тем теперь предстают в новом свете – когда показаны устройство и функции полиции, меры полицейского надзора, а также этапы смягчения и ужесточения режима, соотношение репрессий и усилий по идеологической обработке населения Кореи.
Е. В. Яковкин дает обзор трех книг по истории Японии и японской культуре, выпущенных на русском языке в Маньчжоу-Го для русскоязычных эмигрантов. При всей тенденциозности такие издания интересны и по отбору материала, и по тому, как образ Японии, выстроенный в пропагандистских изданиях первой половины XX в., отразился и продолжает отражаться в научно-популярных и даже научных работах японоведов.
Д. Двойнишников сравнивает тексты двух публицистов примерно того же времени, Кита Икки и Э. Коррадини, каждый из которых оправдывал захватнические имперские устремления борьбой за «справедливый» передел мира. Перед нами нечастый пример сопоставления текстов японской и итальянской мысли, и на этом пути, как представляется, будет сделано еще немало открытий.
П. А. Виноградов на примере нескольких поселений в префектурах Гифу и Тояма показывает, как в современной Японии различные учреждения, организации и местные жители ведут работу по сохранению деревень, признанных объектами Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО, какими трудностями сопровождается поддержание традиционного облика японских сельских угодий.
В 2025 г. отметит юбилей Л. М. Ермакова – исследователь, чьи работы по японской мифологии и литературе во многом определяют для нас картину истории синто, понимание места учений о священном слове, о поэзии и поэте в японской мысли. Л. М. Ермаковой принадлежит несколько открытий в области ранней истории контактов японской культуры с европейской и русской культурами. Кроме того, благодаря Л. М. Ермаковой в отечественный научный оборот вернулись многие незаслуженно забытые работы российских японоведов начала XX в., в том числе тех, чья научная деятельность волей исторических судеб шла в основном в зарубежье. Мы пользуемся случаем поздравить Людмилу Михайловну, пожелать ей здоровья и творческого долголетия. В Приложении I мы помещаем очерк Е. М. Дьяконовой о переводах и исследованиях Л. М. Ермаковой, а также библиографию работ Л. М. Ермаковой, вышедших до 2025 г.
Приложение II содержит эссе нашего коллеги из Японии Ёмоты Инухико. Его главный герой – Мисима Юкио, один из самых известных в России японских писателей XX в.
В основном тексте нашей книги мы не приводим японское написание имен собственных, заглавий источников и большинства терминов; все их читатель найдет в указателе к книге.
Часть I. Литература – общество
Глава 1. Метаморфозы некоторых понятий в истории японской культуры
Л. М. Ермакова
Статья посвящена истории возникновения и метаморфоз одного из обобщающих терминов японской культуры, который в настоящее время служит основополагающим в понятийной сетке японских филологических исследований. Речь идет о словоформе бунгаку – «литература», «словесность». Содержание этого термина ныне более или менее аналогично его российским и западноевропейским значениям. Однако этот термин не всегда совпадал с нашим современным его пониманием. Слово вэньсюэ, заимствованное из Древнего Китая и там означавшее что-то вроде «подражания узорам/знакам», и в Китае, и в Японии на протяжении многих веков означало совсем иное, чем то, что понимается под ним теперь. В статье делается попытка раскрыть японскую специфику развертывания понятия вэнь в разных сферах культуры, в частности и в той области, которую мы теперь, не задумываясь, называем литературой. Долгое время в японской культуре отсутствовал зонтичный, обобщающий термин, объединяющий словесное творчество на японском языке – повести вроде «Гэндзи-моногатари», пятистишия вака, средневековые никки, дзуйхицу и т. п. Корпус японской литературы, каким мы его знаем теперь, можно сказать, не существовал, а были разные несоединимые сферы работы со словом, объединять которые в одном понятии не требовалось и не приходило в голову. Это, вероятно, подразумевает иные потребности культуры, существование иной таксономии, выражающей иную структуру и иерархию понятий.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: литература, культура, поэзия, образовательная политика.
Возникновение понятия. Речь пойдет о смысловом контуре понятия бунгаку, кит. вэньсюэ, и разительных изменениях в его наполнении на протяжении японской культурной истории.
Впервые эту тему четверть века назад поднял, видимо, Судзуки Садами, опубликовавший ряд исследований о термине бунгаку. Его целью было прежде всего вписать в историю японской мысли философскую и идеологическую революцию в сфере значений этого понятия, произошедшую в эпоху Мэйдзи. Судзуки описывает комплекс значений термина как мощный рычаг становления национальной идентичности и самосознания в наступивших условиях небывалой доселе глобальной открытости Японии миру и в контексте грандиозных изменений японского Нового времени.
Историю развертывания смыслов термина бунгаку важно проследить по многим причинам. На данный момент основном этот японский термин употребляется в тех же случаях, что и «литература» в русском, literature в английском и т. п. Но это совпадение относительно, кроме того, так было не всегда, и прежнее содержание этих понятий важно для нас не только как процесс развертывания во времени определенной теоретической концепции, то есть с точки зрения история идей. Можно попробовать учесть еще один фактор: в психолингвистике существует понятие номинативной памяти или номинативной эстафеты – это такой вид памяти, который связан с запоминанием и воспроизведением имен и терминов и основан на работе ассоциативных связей в нашем мозгу. При этом формируется так называемый «след памяти» – своего рода инерция обертонов смысла, которые долгое время сохраняются и передаются, несмотря на перемены в значении термина. Поэтому важно иметь в поле зрения весь список изменений в истории понятия.
Слово вэньсюэ впервые встречается в главной книге конфуцианства «Лунь юй». И надо сказать, что «Лунь юй» для японцев – это не просто древняя классическая книга соседнего Китая: эта древность стала их собственностью, скоро вошла в повседневность и удержалась в этой повседневности чуть ли не до сегодняшнего дня. Не существует точных данных относительно того, когда «Лунь юй» попал в Японию, легендарная датировка – III в. н. э., но, думается, безопаснее считать, что это произошло не позже V в. Как говорится в своде мифологических сюжетов и исторических преданий «Кодзики» («Записи мифов и деяний древности», 712 г.) император О:дзин запросил корейское королевство Кудара, чтобы они прислали на Острова мудрецов – то есть иностранных специалистов, и тогда в Японию прибыл ученый книжник Вани, который привез «Лунь юй», а также «Цянь цзы вэнь», «Текст тысячи знаков», своего рода алфавит мира, составленный из тысячи ни разу не повторяющихся знаков. О прибытии превосходящего всех ученого Вани, ставшего наставником наследного принца, сообщается в том же VIII в. и в «Нихон сёки» («Анналах Японии», 720 г.). Из законоуложения 718 г. «Ё:ро: рицурё:» мы знаем с достоверностью, что к началу VIII в. изучение «Лунь юй» входило в обязательное образование. Тогда текст существовал в виде рукописи, а в 1364 г. вышло издание «Лунь юй» в виде ксилографа с комментариями японских ученых, что еще более способствовало его распространению.
Итак, что же значило в «Лунь юй» слово бунгаку, которое теперь служит переводом слова «литература»? В русском переводе Л. С. Переломова читаем: «Среди учеников самыми способными в осуществлении добродетели были Янь Юань, Минь Цзыцянь, Жань Боню, Чжун Гун; в умении вести диалог – Цзай Во, Цзы Гун; в государственных делах – Жань Ю, Цзи Лу; в вопросах вэнь-культуры – Цзы Ю и Цзы Ся» (глава 11.3) [Переломов, 2001].
Приведу другие варианты переводов-интерпретаций этого слова в «Лунь юй». Существует международный сайт с переводами памятника на 22 разных языка, в том числе на латынь, основные европейские языки, а также тамильский, тайский, тагальский и т. д.[1] Здесь можно обнаружить, что в европейских языках использовано одно и то же слово «литература» с соответствующими морфологическими изменениями. Стоит заметить, что общеевропейское понятие литературы, как и древнекитайское, тоже обозначало письменность, весь круг письменных текстов, письменную культуру вообще и представляло собой, согласно свидетельству Квинтилиана («Воспитание оратора» 2.1.4), перевод греч. γραμματιϰή с тем же значением: грамма – это письмена, умение читать и писать и т. п. Только в греческом переводе «Лунь юй» термин передан как λογοτηχνία, «искусство слова», то есть, можно сказать, словесность. Замечу в скобках, что словесность отличается от литературы: последняя включает только то, что записано письменными знаками, кстати, как и китайское вэнь. Греческий вариант – пример того, как в переводе термин лишается своей неразрывной связи с письменным знаком.
