Но есть в современном электронном собрании переводов «Лунь юй» варианты, отклоняющиеся от понятий литературы-словесности и уточняющие их значение, – в русском и китайском разделе. В русской версии перевода говорится, что Цзы Ю и Цзы Ся обрели ученость, а в переводе на современный китайский язык – они стали мастерами в вэньсюэ и кэсюэ (яп. бунгаку и кагаку) – то есть «письменной науке». После «Лунь юй» слово вэньсюэ/бунгаку встречается в ряде других китайских классических книг, например, у Мо-цзы в разделе «Тянь чжи чжун» («Воля неба») и у других классических авторов; в общем и целом из всех этих текстов однозначно явствует, что тогда вэньсюэ означало прежде всего конфуцианские тексты и конфуцианскую ученость.
Вэньсюэ на японской почве. Именно в этом общем смысле – конфуцианской учености – термин перешел и в японскую культуру и долго обозначал то же самое. Теоретический фундамент этого значения, возможно, был впервые заложен прославленным буддийским проповедником Ко:бо:-дайси, он же Ку:кай, прошедшим выучку в Китае в IX в. В трактате «Бункё: хифукё:» («Тайное зерцало бун/вэнь») он дает классификацию бун, строго следуя традиционной китайской концепции и занимаясь только китайскими жанрами поэзии. Свидетельств подобной позиции сохранилось немало, приведем в качестве примера «Го:дансё:» («Собрание сказаний [вельможи] Ооэ», конец XI – начало XII в.), где под бунгаку имеется в виду деловая документация, трактаты и стихи, но только китайские стихи. В «Кокон тё:мондзю:» («Собрание известных историй прошлого и нынешнего времени», середина XIII в.) воспроизводится та же концепция: есть раздел под названием бунгаку/вэньсюэ и отдельно вынесенный раздел, посвященный японским пятистишиям вака. Отчасти это напоминает ситуацию в русском языке XVIII–XIX вв. – слово «миф» имело полноправное существование, но означало только греческие мифы, о славянских же говорилось – «верования», «представления», «воззрения» и т. п.
Итак, японская поэзия и прочие литературные, с нашей точки зрения, жанры в понятие бунгаку не входят, собственно, для прозаических жанров вроде моногатари, никки и проч. в этом сборнике и вовсе места не нашлось. Надо думать, это потому, что в последних, как, собственно, и в поэзии вака, практически отсутствует гаку, то есть конфуцианская, скажем так, социокультурная космология и нормативная этика. Еще одна причина, по которой японские танка не включались в понятие бунгаку, на мой взгляд, следующая. Выше уже говорилось, что знаменитый буддийский проповедник Ко:бо:-дайси вслед за китайскими мыслителями включал в понятие вэньсюэ только стихотворения на китайском языке, и, как пишут некоторые исследователи, принципиальное значение для него имело наличие в них рифмы. Между тем, в японской традиционной поэзии рифма не была принята, возможно, вследствие ограниченного фонемного состава японского языка, а значит, отсутствовал главный признак поэтического жанра, относимого к вэнь.
Я не совсем уверена, но, может быть, тому есть еще одна, вторичная причина, касающаяся поэзии: вака, японская песня, сформировалась как литературный жанр в контексте мощного китайского влияния, но возможно, что в раннем японском средневековье еще живо было восприятие танка как песни, то есть как изначально звучащей, а не письменной речи («узором»/графическим знаком бун ее не назовешь).
Примечательно, что раздел «Бунгаку» в «Кокон тё:мондзю:» начинается с утверждения о мифологическом происхождении бунгаку в виде цитаты из «Шу-цзин»: «Собрания письмен сложились с тех пор, как первопредок Фу Си впервые сотворил письменность и ввел ее в государственный обиход, [до того] опиравшийся на завязывание веревочных узлов»; речь здесь о замене узелкового письма на иероглифические знаки[2].
В этом же фрагменте есть еще одно важное для меня утверждение, которое дается со ссылкой на некий более древний текст (ссылка гласит: иссё-ни иваку, «в одной книге говорится» – с помощью этого оборота в «Анналах Японии» в разделе «Эпоха богов» вводятся множественные варианты одного и того же сюжета). Из утверждения, которое я имею в виду, совершенно очевидно, что лексему бунгаку/вэньсюэ, следует воспринимать не как единый термин, а как два разных слова. Говорится так: фу:-о хиромэ, дзоку-о митибику ни, бун ёри то:токи ва наку, осиэ-о хики, тами-о осифуру ни, гаку ёри ёки ва наси – «Чтобы распространять [правильные] нравы и управлять обычаями, нет ничего более подходящего, чем бун (кит. вэнь), а для того, чтобы укреплять учение и управлять народом, нет ничего лучше, чем гаку (кит. сюэ – обучение/наука)». Отсюда явствует, что еще в XIII в. бун и гаку существовали в языке как два отдельных слова, обозначающих явления с разными государственными, то есть священными функциями. Кстати, Судзуки Садами тоже переводит этот иероглифический бином на японский не как «литература», а как два разных термина – «культура и наука/ученость», бунка то гакумон. Это обстоятельство дает основания рассмотреть их и по отдельности.
Вэнь и его потенциальные значения; вэнь и предание о сливе. Скажем сначала о происхождении и значении китайского слова вэнь (яп. бун), об этимологии его начертания и функциях. Сейчас его принято переводить как «знак», «буква», но считается, что его этимологическое значение – «татуировка, узор, орнамент». Еще одно разделяемое многими синологами представление о вэнь с опорой на разъяснения в «Шу-цзин» заключается в том, что в первоначальном виде вэнь – это тканая вещь, узорочье, перекрестие утка и основы. От концепции вэнь как ткани, напоминающей латинское textus, идет, кстати, связь с узелковым письмом, то есть сплетением нитей.
Концепция вэнь подробно разработана в мировой и отечественной синологии, например, еще академик В. М. Алексеев определял термин так: «Вэнь есть выражение высшей мудрости, есть лучшее слово, сообщающее нас с идеей абсолютной правды» [Алексеев, 1945, с. 148]. Его слова – общая и уже традиционная характеристика понятия; хочу еще привести некоторые цитаты о культуре вэнь из китайских классических памятников по работам отечественных филологов.
Так, К. И. Голыгина в работе «Определение изящной словесности вэнь в средневековой китайской теории литературы» приводит такие слова: «В “Книге чжоуских обрядов” (“Чжоули”, видимо, сочинение эпохи Хань) говорится: “Сочетание синего с красным называется вэнь (т. е. рисунок из этих цветов. – К.Г.), сочетание красного с белым называется чжан, сочетание белого с черным называется фу, черного с синим есть уже фу (другой знак того же чтения. – К.Г.). Пять цветов, соединяясь, образуют многоцветный узор. Вэнь – это разноцветный рисунок, образы вещей, сочетаясь, составляют вэнь-рисунок». Далее, в словаре «Толкование имен», автором которого принято считать Лю Си (II в. н. э.), сказано: «Вэнь есть соединение множества цветных нитей, из чего составляется парчовый узор, [вэнь есть] соединение множества иероглифов, из чего составляется смысл слов, и это подобно вышитому узору» [Голыгина, 1974, с. 191]. И, для завершения китайской части приведу цитату из «Цзо чжуань» («Предание Цзо»): «Представление неба и земли в [продольно-вертикальных и поперечно-горизонтальных линиях] основы и утка называется культурой» (Чжао, 28 г.). В самом раннем комментарии Ду Юя к этому пассажу ткацкая метафора реанимируется: «Основа и уток взаимно перекрещиваются (цо), поэтому ткут (чжи) и формируют культуру»[3].
То есть вэнь в китайских текстах предстает как цивилизация, культура, гармония, противопоставленная дикости, неоформленности, природной стихийности, а также воинственности как началу, разрушающему существующее состояние. Я не буду приводить прочие аспекты этой всеохватной китайской концепции, перейду к японскому ее бытованию.
Понятие вэнь-культуры на Японских островах в его китайском виде было усвоено в целом и в деталях, при этом отдельные его стороны приобрели местные оттенки и варианты протекания. Соответственно, во время принятия и адаптации вэнь на японской почве некоторые его звенья дальнейшего развития не получили, а некоторые, наоборот, подверглись детальной отделке на местный лад.
Так, например, если говорить о роли культуры вэнь, то есть японского бун, в государстве, как она отражена в текстах, то на первую половину периода Камакура приходится конструирование одного примечательного квази-исторического предания, связанного с китайско-японским словом вэнь/бун, причем этот сюжет подкрепляется отсылкой к китайской древности – видимо, для придания ему авторитетности и значимости.
Речь идет о концепции ко:бунбоку, что переводится как «дерево, любящее вэнь». Судя по текстам, впервые это выражение встречается в «Дзиккинсё:» («Извлечения из десяти наставлений»), памятнике буддийско-конфуцианской мысли. Там рассказывается так: «Было дерево сливы, которое расцветало всякий раз, когда китайский император с любовью и прилежанием занимался текстами бун, а когда он пренебрегал науками, то слива осыпалась и увядала. Ее и назвали «деревом, любящим бун» (раздел 6, глава 17)[4].
Отметим, что в этой фразе бун – это, видимо, свод текстов, а гаку – это свод правильных представлений о мире, выраженный в бун. С тех пор и до нынешнего времени считается, что ко:бунбоку – это синоним и иное название сливы; об этом можно прочитать во многих словарях, и все это восходит прежде всего к сюжету из «Дзиккинсё:».
