Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 65)
Любовь! Любовь через несуществующего в себе, но стремящегося соответствовать Божественному образу и подобию. Агапе, эрос, куртуазия. Конечно, Женя более куртуазный, чем эротичный. Его невозможно не любить.
Я счастлив, что знаком с этим тотальным человеком, потому что если, по словам Новалиса, счастье есть оправдание жизни, то любовь есть оправдание счастья.
Женю невозможно не любить, потому что любовь — это стремление душевного к духовному, а Женя в своей тотальности является Духовным Индивидуумом, созданным по образу и подобию.
Как-то, видя мою растерянность, он схватил листок, попавшийся под его руку (это Я), и написал:
Женя! Я тоже тебя люблю.
Григорий Бондаренко
Памяти Евгения Всеволодовича
Я должен о нем написать для того, чтобы хоть что-то осталось в моей памяти, откуда все вылетает в невозможную пустоту. Это Дугин сказал однажды, что Головина можно только любить, и он прав: можно только любить или ненавидеть. Кто-то будет ненавидеть его, веские причины найдутся. А мне остается только любить его. Я не хочу повторяться здесь, потому что очень многое о ЕВ уже сказано людьми, гораздо лучше меня знавшими его. Да, у каждого из них был свой Головин. О своем я и вспомню, хотя это будут лишь разрозненные фрагменты, оставшиеся от той краткой, но яркой дружбы. Бывает, что, встретив человека, мы как-то «буддистически» чувствуем, что знали его уже давным-давно. И это был мой случай с ЕВ. Конечно, в Москве я знал его мало, ведь мы вообще знаем наших друзей или близких очень мало.
Головин много значил для меня. Я бы не назвал это сферой моих научных интересов (если таковая есть вообще) или сферой духовного поиска. Я помню, как Головин был разочарован, узнав, что я христианин. Мы шли по Новому Арбату, где встретились в Доме книги — он любил выбирать что-то из секондхенд-беллетристики на первом этаже, — когда я ответил на его вопрос о своем уповании. Разочарование его было сильным: «Вот еще один». Его и окружали христиане по большей части. По его рассказу, когда к ним в загородный дом пришел к жене местный священник, — а жена его, Елена, пела в хоре, — он спросил у ЕВ: «А вы, я слышал, увлекаетесь язычеством?» «Да нет, — ответил Головин, — это вы увлекаетесь христианством». В конце концов, он всегда понимал и писал о том, что все мы, какой бы веры или безверия ни держались сейчас, все равно несем на себе отпечаток долгих веков того, что он называл «монотеизмом». Он не исключал из этого правила и себя и ни в коей мере не играл в практикующего эллина. В этом была существенная разница между Головиным и всей обоймой современных неоязычников.
Не будь я христианином ко времени встречи и общения с Головиным, смог бы я пойти по другому пути? Не знаю. Я также не знаю ни одного человека, который под влиянием ЕВ обратился бы в «язычество» или стал практиковать герметические искусства. Может быть, вы знаете такие случаи. ЕВ скорее заставлял человека думать о редких в нашем мире вещах, красивых и интересных, а это уже немало.
Я начал читать Головина в «Элементах» (кажется, он не публиковался в раннем «Дне» в начале 1990-х). Литература эта шла тогда ко мне через моего отца, Владимира Бондаренко, замглавного в тогдашнем «Дне» и «Завтра». Но так получилось, что с ЕВ я познакомился много позже, когда уже мог выбирать самостоятельно, и никаких отцовских связей, слава Богу, не понадобилось. Головин вообще с большой неприязнью отзывался о разных «сыновьях, которые откуда-то повылезали», то есть о сыновьях его былых друзей, знакомых и прочих «известных людей». Видимо, здесь еще сказывалось его отношение ко времени: он не собирался вдаваться в подробности и вживаться в настоящее, его не интересовали актуальные на сегодня люди, будь они к тому же хоть трижды сыновьями бывших, но отслуживших своих отцов.
В его статьях или на лекциях в Новом Университете, где я впервые увидел Головина вживую, мне было интересно сочетание языка алхимии и античной мифологии в его речи. Помню, как на лекции «Пурпурная субстанция обмана» году в 1998-м, куда я приехал прямо с самолета, я намеревался задать ему вопрос о символике дуба с вывороченными корнями, но пройти к мэтру не было возможности, и общение наше пришлось отложить на несколько лет. Впрочем, так получилось, что и позже я никогда не вел с ЕВ разговоров на тему именно алхимии: во-первых, я в ней не специалист и никогда таковым не буду, а во-вторых, ведь, кажется, сказано у Генона в «Кризисе современного мира» о том, что алхимия Нового времени есть лишь жалкая подделка священной царской науки. Глеб Бутузов здесь меня оспорит, и кто я такой, чтобы спорить в этой области с Бутузовым?
Я смог познакомиться с Головиным только в начале 2004 года, после его лекции «Матриархат» — наверное, одной из лучших лекций ЕВ. Тогда только вышла моя первая книжка по ирландской мифологии, и я подарил ее ЕВ в надежде на какой-нибудь комментарий мифолога. И я его получил, причем развернутый: практически все наше дальнейшее общение с ЕВ до последних звонков в 2010 году и было этим развернутым комментарием с его тонкой, въедливой иронической критикой меня как «профанического» историка и филолога. Могу только надеяться, что в «бухгалтерах» от науки он меня не числил. Он мог прямо при мне сказать Артуру Медведеву, мол, «Бондаренко — так себе автор для «Волшебной Горы», а все же почему-то был очень рад моей рецензии на его «Снежную Королеву» («рыжая сука» — так он называл эту свою первую большую книгу). В первую очередь для меня Головин был мифологом, его взгляд на миф, его игра с мифом были для меня важнее всего. Ясно, что если бы не искусственная «бухгалтерская» природа современной гуманитарной науки, Головин мог бы стать у нас своеобразным русским вариантом Кереньи или Элиаде, но, кроме всего прочего, его самого не прельщала карьера гуманитария от науки, в советское и постсоветское время для него почти невозможная.
В эту первую встречу мы разговаривали в фойе музея Маяковского, рядом стояла его жена Елена и еще человек, пытавшийся узнать от Головина его отношение к индийской или китайской премудрости. Головин отвечал, что все это далеко от европейского человека, что надо читать античную литературу, ну или скандинавскую или кельтскую, как вот этот молодой человек (показывая на меня). Позже я еще столкнулся с головинским скепсисом по поводу «индоевропейцев» и индоевропейских реконструкций: индийскую традицию он считал чуждой и неприложимой к европейской ситуации. Да, он был убежденным сторонником старой традиционной Европы и ни в коей мере не евразийцем. По поводу России он как-то сказал, что римские войска остановились однажды на границе будущей Российской империи и совершили ауспиции, которые показали, что эти пространства не предназначены для человека. Да, говорил он, вот лешим, кикиморам, русалкам, домовым здесь привольно, но человеку здесь жить нельзя или очень сложно. И тут же, противореча себе, он мог заявить, что в принципе ничего против дореволюционной, досовдеповской России он не имеет, была нормальная европейская страна. В этом, — когда он ехидно цитировал замечания Майринка по поводу одержимости русских своей проблемной страной, — он был очень близок Александру Пятигорскому, который по другим причинам, но тоже не уставал повторять, что Россия — это нормальная страна (здесь даже не важно, «европейская» ли, «евразийская»), есть страны и гораздо сложнее и трагичнее (надо вспомнить, что Головин всегда отдавал должное Пятигорскому как посвященному, которого знал еще до эмиграции последнего). При этом Головин много раз заявлял, что нормальным способом существования нашей страны может быть только империя. Он считал это чем-то очевидным и нормальным, без особого ажио тажа по этому поводу. Так что в нынешнем искусственном противопоставлении русских имперцев и националистов Головин незримо на стороне первых.
В отличие от иных мэтров, Головину нравилось говорить с людьми, и люди были ему интересны — и мужчины, и женщины. Он владел искусством разговора в совершенстве и просто получал кайф от нужного и правильного общения. И те, кто были рядом с ним, погружались в этот поток и неслись навстречу мирам ведомым и неведомым. Как назвали бы это психологи, он умел «присоединяться», отсюда, наверное, шла его часто квазимагическая осведомленность о человеке, его прошлом, настоящем и будущем. Нужно было мягко взять человека в эту сеть и почти видеть насквозь, вести его в нужном направлении. Мало кто, как я понимаю, мог сопротивляться этому искусству ЕВ. При этом явно с некоторыми людьми он совершенно не желал общаться. Иногда причин этого игнора было совершенно не понять, иногда только позже причины становились очевидны. Антропология Головина неочевидна — от «бейте гуманистов» до снисходительного и терпимого отношения к молодым «искателям загадочных вещей».
Году в 2005-м пожилой уже и обремененный болезнями Головин вынашивал фантастические планы путешествия на волах по Скандинавии, а дальше на корабле по островам, в сторону истинной Гренландии, по пути, указанному когда-то Джоном Ди. Все это было на полном серьезе, но где-то в другой области, видимо в той, где лежит та самая истинная Гренландия. Когда я наивно задавал ему вопрос о визах и пересечении границ, он устало говорил: «А там уже не будет никаких виз!» В этот путь в нашем подлунном мире он не успел отправиться. Он вообще за всю жизнь не был за границей России: общеизвестно, что паспортов и других документов долгое время у него не было, что не способствовало свободе физического передвижения. Владея старыми и новыми европейскими языками, духовно принадлежа старой и классической Европе, Головин, кажется, и не нуждался в физическом присутствии в новой и измененной Западной Европе. Он тяжело болел и готовился к уходу, но не уставал повторять на семинарах «Волшебной горы», что, как истинный язычник, скоро «отправится в путешествие» (или в «командировку»). Гейдар Джемаль на вечере памяти Головина усомнился в искренности этих его шутливых высказываний. Конечно, Джемаль прав: мы не можем знать, что в данную минуту думает о смерти человек. В последние годы свои, даже после инсульта, больной, балансирующий на грани, Головин написал столько, сколько, кажется, не доверил бумаге за всю свою жизнь до этого. «Есть смерть, нет смерти?» — вопрос остается, но оставить нам, тем, кого он любил, свое слово и свой последний взгляд на этот странный мир он счел должным. Fais ce que dois — adviegne que peut, C’est commande au chevalier. «Делай, что должен — и будь что будет».