Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 66)
Когда он ушел, многие очень верно пожелали ему доброго пути или спокойного плавания. Этого, я думаю, и нужно ему желать.
Вот мы идем по Арбату под майским солнцем после бутылки куантро — легкий московский ветер задорно развевает головинские сивые патлы и сносит вбок по диагонали пепел его сигареты, жилетка и рубашка на груди расстегнуты; он по-снобски смеется когдатошним нелепым ошибкам в классической мифологии у Ахматовой в те поры, когда он, юный, навещал ее в Питере, солнечные искры лукаво рассыпаются в его разных темных глазах, — эллипс диады подвижных центров земли, богини или женщины мягко раскачивает нас, и мы растворяемся в разные стороны. Для нас смерти нет вообще.
Полина Болотова
Вечера на ореховом
В силу того, что мемуары как жанр в принципе представляют собой скользкую дорожку, мне хотелось бы избежать пафоса, слишком личных воспоминаний и того, что могло бы кого-либо задеть, вне зависимости от моей собственной оценки ситуации.
В сухом остатке — небольшие зарисовки. Не знаю, насколько могут быть любопытны бытовые наброски. Как бы то ни было, из нейтральных воспоминаний приходят на ум именно они.
В последние годы Евгений Всеволодович вел довольно уединенный образ жизни: практически не выходил на улицу (окрестности Домодедовской были ему отвратительны. Чего стоили хотя бы нареченные им районные ориентиры: магазин «Тухлый» и магазин «Для нищих»); отказывался от интервью, посещения мероприятий; звонки некоторых знакомых вызывали у него раздражение или ироничные комментарии. Под предлогом плохого самочувствия отсекались не сильно нужные визиты или те же телефонные разговоры.
Аскетичное убранство небольшой квартиры; скромный набор повседневных вещей: красная крепкая «Ява», растворимый кофе, «колбаса чайная, самая дешевая» и антоновские яблоки осенью.
На будничные проблемы Головин не обращал внимания. И терпеть не мог, когда обращали другие, ибо это означало беготню, беспокойство и лишнюю пустую болтовню.
Как-то в начале зимы я обратила внимание, что из окон сильно дует. Решила позвать нашего общего приятеля, чтобы заклеить окна. Евгений Всеволодович не сильно обрадовался визиту, ждал, когда вся эта суета кончится. Но я была довольна результатом. Через несколько дней я заехала в гости. Меня бросило в жар: поролон с клейкой лентой сверху отклеились и свисали наподобие лиан. За кухонным столом курил Евгений Всеволодович и, переведя взгляд на поролоновые джунгли, сказал: «Да не беспокойтесь, Полина, мне нравится, вот, правда, боюсь, что Ирина Николаевна, когда приедет, может не оценить».
Настроение Головина менялось довольно резко: полнейшая апатия через секунду могла обернуться оживленным рассказом о путешествиях, книгах, фильмах или музыке. Или же возможностью поиронизировать. Небезосновательно.
Как-то речь зашла о довольно известном переводчике и его странной манере поведения. Ирина Николаевна присоединилась, вспоминая о нелепейших встречах с этим человеком. Евгений Всеволодович продолжал, давясь смехом, рассказывать. Мы смеялись в голос. Под конец повествования Ирина Николаевна спросила: «Жень, а Жень, а почему ты его так не любишь?» Ответ прозвучал уже серьезным тоном: «Потому что он плохой переводчик. Слишком упрощает оригинал».
Особой оригинальностью отличались головинские инвективы, составленные, к примеру, из реалий советского быта для придания особой абсурдности ситуации: «…мне нужна, как фибровый чемодан без ручки».
Однажды Лорик попросила меня передать Евгению Всеволодовичу проиллюстрированный ею сборник стихотворений Н. Гумилева «Credo». Что я и сделала. Это была маленькая книжечка, на обложке которой под фамилией автора и названием красовался нарисованный буйвол в рамочке.
Когда Головин взял издание в руки, то брови его поползли вверх. Он вынул сигарету изо рта и как-то тихо, растягивая слова, спросил: «Это что-о-о… Гумиле-о-о-о-в?»
Неудачно выбранная иллюстрация к его текстам вызывала схожую реакцию. После очередной публикации в газете «Завтра» Евгений Всеволодович спросил: «А если я про Сковороду напишу, они мне рядом картинку со сковородой не поставят?»
Как-то, доставая сигарету из пачки, прочитал: «Курение убивает» (тогда эти надписи с сомнительным высказыванием только появились) — и закурил: «Что, действительно?»
Врачи, лекарства и т. д. вызывали его сильное неприятие. Мы сидели на кухне, Головин, морщась, смотрел на таблетки: «Принимаю только из уважения к Ирине Николаевне. Вот сегодня еще ее поуважаю и оставлю это дело».
Заметный терапевтический эффект давали раздобытые мной (Е. В. не видел особой необходимости в подключении интернета) фильмы, книги или музыкальные записи, которые мы обсуждали. Приведу некоторые названия для примера.
Немецкий экспрессионизм: «Руки Орлака», «Кабинет доктора Калигари» и др.; приключенческие фильмы: «Знак Зорро» (1940), «Одиссея капитана Блада», «Морской ястреб» с Эрролом Флинном и т. д.
После беседы о «Словаре Великого Остолопова» («Словарь древней и новой поэзии» Н. Ф. Остолопова.—П. Б.), который до сих пор является библиографической редкостью, я нашла несколько выложенных в интернет страниц.
Вместе слушали танго Тино Росси и Карлоса Гарделя.
Иногда Евгений Всеволодович рассказывал о семье: о бабке-эсерке, о том, как его отец лихо сделал предложение его матери-актрисе, буквально под дулом пистолета. С тоской вспоминал о младшем брате Рудике, умершем у него на руках от туберкулеза и голода в войну.
Несмотря на скверное самочувствие, Головин до последнего писал статьи, эссе. С трудом, но удалось уговорить его записать лекцию о Блоке для дисков «Беседы о поэзии». Когда Евгений Всеволодович услышал свой голос на записи, он со вздохом произнес: «Это голос умирающего человека».
В последнюю нашу встречу Евгений Всеволодович пожал мою руку, задержав на время в своей, сказал: «Спасибо, Полина!» Я улыбнулась и ответила: «Ну что вы в самом деле, мы же еще увидимся! Зачем же
Мы созванивались практически ежедневно. И вот в какой-то момент оба телефона перестали отвечать, звонков тоже больше не было…
На этом стоило бы закончить, скажу лишь, что через несколько дней, 29 октября 2010 года, не стало самого близкого моего друга.
Сергей Гражданкин
Евгений Всеволодович
Головинэссе
Женечка-адмирал
Крепкий парень!
Необходимость противостоять давлению окружающего мира
Плацебо (от лат. placebo, буквально — «понравлюсь») — вещество без явных лечебных свойств, используемое в качестве лекарственного средства, лечебный эффект которого связан с верой самого пациента в действенность препарата. Иногда капсулу или таблетку с плацебо называют пустышкой. В качестве вещества для плацебо часто используют лактозу…
…На основании одного исследования, проведенного на 15 пациентах с тревожным расстройством и опубликованного в 1965 году, было показано, что эффект плацебо может работать даже тогда, когда пациенту сообщили, что он принимает «пустой» препарат. Данное явление может быть объяснено верой пациента в сам метод.
— Говорю: ударишься мордой о зеркало! — не слышал, что ли? — «не сотвори себе кумира»!
— Рожденный ползать летать не может…
Голоса в очереди за пивом…
Отказаться от своей принадлежности к человечеству очень просто: начни поклоняться одному из себе подобных. — Он станет богом, а ты — говном.
Поклонение избранному кумиру из среды себе подобных (Высоцкий, Марадона, Гурджиев, Пугачева, Солженицын, Генон, Цой, Головин…) кое-как оправдано лишь в контексте борьбы за этническое выживание или в рамках эстрадного, а то и футбольного фанатизма…
Обезьяна, рисующая решетку своей бывшей тюрьмы, любого вдохновит на «роман» — не только господина Набокова. Поскольку о чем бы мы ни писали — это и будет взглядом сквозь тюремную решетку.
Всю жизнь он следовал двум формулам:
«Не сотвори себе кумира» и «Стань кумиром для своих сокамерников»
Не слова на тебя действуют, а намерение, Тыкающее мои пальцы в клавиатуру: Я прописываю тебе эти слова…
Доктор Плацебиус
УТЕРЯН ЧЕРНЫЙ ДИПЛОМАТ. К нашедшему — просьба: вернуть в посольство Нигерии.
— Василий Иваныч, БЕЛЫЕ на том берегу пиво с раками пьют! — Дай-ка бинокль… Нет, Петька, это у них морды такие.
Не твое, мамаша, дело, Не твоя п-терпела, Не твой ЧЕРНЫЙ чемодан: Кому хочу, тому и дам!
— Ночью, сынок, я видел, как ты с овцой баловался в сарае! Ай-ай-ай! Мы с дядей Гургеном украли для тебя красивую девушку, большой выкуп заплатили, а ты не спишь со своей женой… Почему, что тебе мешает?! Ну, ладно, ладно… Не плачь сынок…
— Не могу я с ней… У нее сиськи, как у нашей мамы…
Я спросил пусирайтку:
— Ты зачем ткнула неприкасаемое? Ишь какую вонь развела! А она мне:
— Потому и ткнула, чтобы понять, на чем мы все улеглись и чем укрываемся!
Он сказал:
«Женщина созревает для грамотного, правильного секса лишь годам к 70–80…» Я слышал:
«Мужчина же, оказавшись в этих годах, впадает в забывчивость…»