Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 35)
И вот этот мир, являющийся на самом деле «огромным, скользким на ощупь трупом» этих мертвых людей, все это трупное существование вызывало в Жене глубокое отвращение. И страх. Страх тоже присутствовал в нем, но это был великий метафизический страх, потому что он, как и все мы, попал в мир, по словам того же Провоторова, за очень большие грехи, только за большие грехи можно попасть в этот мир, в котором мы живем. Но Женя Головин, как и мой герой Федор Соннов из «Шатунов», просто не признавал этот мир, считал его за поддельную реальность или псевдореальность. Тут кроется один сложный момент: эта псевдореальность на самом деле не сон — даже при том, что она иллюзорна, в ней имеется мощный яд, и этот яд страшен. Если бы все было только иллюзорно, то нечего было бы бояться, но в том-то все и дело, что этот страшный, окружающий нас кошмар содержит в себе яд иной реальности, находящейся за покровом псевдореальности. Женю это отталкивало, он не хотел всего этого принимать и бежал от этого.
Недаром многие говорили, что им владела мирофобия: Головин был слишком человеком с иной планеты, чтобы приспособиться к жизни здесь. И тем не менее он находил в этом мире очень много прекрасного. Например, алкоголь. В его случае это не было никаким банальным путем к самоубийству, как у большинства «простых» людей, он употреблял алкоголь в алхимическом смысле, чтобы снискать озарение. Он часто мне говорил: «Я выпью немножко и распускаюсь, как цветок. Тогда я могу нормально общаться и говорить на темы, которые мне интересны». Тогда он пел, говорил об аде, о рае, о Данте, о Рембо, о великой поэзии… Это общение и было его главным произведением, ведь писать он стал только под конец жизни и написал мало. Но настоящим произведением искусства стала его собственная жизнь. Невозможно описать жизнь, которую вел Головин. С одной стороны, это выглядело как пьянки, бесконечные встречи, бесконечные разговоры, чтение стихов друг другу, одновременно уход от реальности и в то же время вход в нее. Вот такой парадокс, Женя блестяще владел такими метаморфозами. При этом чувство юмора у него было неистощимое.
Это из одного раннего Жениного стихотворения. Мы как раз много тогда говорили о том, что от этого мира можно и нужно запереться навсегда. Впрочем, я всегда думал, как же мир будет наказан, если Головин навсегда где-нибудь запрется.
В каком-то смысле ситуация Южинского и Жени обобщена в моем романе «Московский гамбит». Этот роман написан в Америке, у него особая судьба, потому что он единственный из моих романов, который не переведен на иностранные языки. В нем подробно описан наш круг. Центральный герой — это Саша Трепетов, он воплощает собой синтез всего, что творилось на Южинском, он самый сильный концентрат нашего эзотерического круга. Трепетов во многом списан с Жени, его человеческое поведение повторяет поведение и манеры Головина, хотя другое дело, что в этот персонаж я вложил и много своих собственных духовных исканий, там уже Восток и совершенно полная запредельность, о которой мало кто имеет представление. Но тут еще вот что интересно. Когда западные издательства стали читать «Московский гамбит», они прямо так и заявили, что таких людей, какие описаны там, просто не бывает, не может быть. Якобы поэтому это мое полное художественное фиаско! И тогда я понял, что с точки зрения Запада таких людей, как Женя Головин, быть прос то не может, их не существует. Кстати, когда однажды Головин хотел уехать, один западный профессор ему сказал: «Не делайте этого, вы там закончите жизнь в канаве, таких людей, как вы, Запад не принимает, они им не нужны».
Сколько невероятных историй связано с Женей! Как-то он сидел в редакции «Литературной газеты», вокруг женщины-редакторши, вдруг входит какой-то чиновник, советский, надутый такой, и начинает всех отчитывать: то-то плохо, то-то нехорошо… Вдруг Женя встает, медленно подходит к этому чиновнику, берет его за пухлую руку и молча целует ее. Чиновник так оторопел, все в комнате оторопели, никто ничего сказать не может; чиновник позеленел и выскочил в коридор. Вот это было типичное головинское поведение.
На интересующие его темы Женя мог разговаривать бесконечно, а собеседником он был, как известно, блестящим, как и блестящим эрудитом. С Сергеем Рябовым, например, они целую неделю просидели, не выходя из квартиры, и перекидывались каждый своими запредельными идеями, это был своеобразный духовный марафон, говорили и про Генона, и про православие, буддизм, вампиров, и наконец у них кончилась выпивка, «spiritus» иссяк, и они оба обессилели, просто лежали и молчали. Вдруг… звонок, и совершенно неожиданно является знакомый Рябова откуда-то из другого города с ящиком водки. Рябов решил, что Женя это как-то там телепатически подстроил. Женя оживился, вскочил, они сели, и беседа потекла еще, кажется, на неделю.
Но это внешнее все. Внутри Женю преследовала боль бытия, конечность бытия, он знал, что мы здесь все в тюрьме, что бытие в этом мире ограничено и даже как бы преследуется. Все по-разному из этой тюрьмы прорывались, Головин прорывался через античность. Мы все знаем его как великого эссеиста, поэта, философа, знаем его блестящую интерпретацию античности, античного мира, когда он дает великолепные картины потустороннего мира с точки зрения античного человека. Существует остров блаженных, остров героев, которые идут путем богов. Они посвятили свою жизнь богам, и боги принимают их в свое великое лоно, и, согласно язычеству, это и является спасением. С другой стороны, существует огромное количество неспасённых людей, которые совершенно потерялись в жизни, и многие из них стремятся в ад, они хотят попасть в ад, потому что там по крайней мере есть определенность, пусть они и бродят во тьме. Их путь освещает Прозерпина. Между прочим, Головин мне рассказывал такую вещь, что знаменитую статую Свободы, которая стоит в Нью-Йорке, один французский скульптор фактически скопировал с древней статуи Прозерпины! Понимаете? Американский континент освящает богиня ада. Это надо помнить всегда, памятуя о судьбе этого континента и о судьбе людей, которые там живут и умирают. Женя великолепно описал, как мечутся смертные души, уходя вовсе не в сферу богочеловека и тем более не в сферу абсолюта, нет. Многие из них становятся вампирами. Им не остается ничего другого, потому что власть тела, даже когда его нет, настолько чудовищная, настолько сильная, что остается и в тонком теле. Женя прекрасно описал это обреченное состояние человеческих душ, которые словно пьют кровь из души своего собственного праха. Кровь в метафизическом смысле. Любой самый последний нищий в нашем материальном мире — король по сравнению с ними… Такие устрашающие картины Женя Головин рисовал, дополняя их своим воображением и своей блестящей метафизической интуицией.
Дьявол то есть.
О Жене можно бесконечно говорить. Его влияние на советских, а потом на российских интеллектуаллов, эзотериков, искателей, философов трудно переоценить, оно было гигантским. На его вечера и лекции уже позднее, в музее Маяковского например, слетались толпы, его обожали, каждое слово фиксировали. Кроме всего прочего, он был необыкновенно артистичен, женщин сводил с ума. Женя Головин — это отдельный самостоятельный мир, существовавший во многих невероятных измерениях.
Александр Ф. Скляр
Корабли не тонут, или сказка длиною в жизнь
Если б мог я жить в былом,
Отрешенный от забот,
Иль изведал наперед
То, что сбудется потом!
Евгений Всеволодович Головин. Русский герметический философ. Поэт и музыкант. Мой Учитель и друг.
Как мы познакомились. Мне лет 14–15. Я сижу дома, читаю «Собор…» Гюго, слушаю «Моррисон Отель» Дорз. Звонок в дверь. Открываю. На пороге двое нетрезвых мужчин. Здороваемся. Один из них говорит, что они не могут вспомнить, на каком этаже живет их приятель, услышали за дверью знакомую музыку — значит, здесь живет нормальный человек. Познакомились. Евгений просит сигаретку, я даю, еще пара фраз, они откланиваются, извинившись. На журнальном столике в прихожей остается забытая Женей пустая пачка из-под «Беломора», на ней шариковой ручкой написано: «Гермес Трисмегист». Точка.
Несколько предыдущих дней я живу под впечатлением от впервые прочитанного в книге совершенно непонятного, но такого интуитивно-родного и волшебного слова «алхимия». Я ничего не знаю, но чувствую — это захватило меня целиком, я хочу быть приобщенным к этой тайне, это мое, это мне интересно, это мне по-настоящему интересно и важно. На всю жизнь. Почему? Не знаю. Что-то в крови.