Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 30)
Нарисованная птица была на стекле, которого нет, и она там кружилась, двигалась, билась, вращалась. Теперь все наоборот: вместо окна и нарисованной птицы, которая пребывает в непрерывном движении, мы видим реальное холодное небо, где впечатан живой орел, но он-то как раз неподвижен, в отличие от нарисованного. Подлинно живое неизменно — преходящими являются только копии.
И снова ритм стиха и песни меняется.
Леди ван дер Лоо плавно поднимается и влажной тенью движется по комнате. К чему? К кому? Я думаю к нам — ко мне, к тебе, к нему, к ней. К тому, у кого есть мозг, достаточно мягкий и развитый для того, чтобы принять на себя отпечаток поэтического вторжения, проникающего внутрь шевеления аутсайда. Если это мозг, леди его разомнет. А когда все будет готово, она достанет свою важнейшую для дела иглу.
В неподатливый мозг.
Наверное, это такая игла, которая не вводит в нас что-то, но выкачивает из нас последнее. А может быть, и нет и я ошибаюсь. Однако Головин же называет иглу «хищной». Хищник никогда никому ничего не отдает. Он рвет до последнего. Он вынимает из нас нутро и представляет мягкому покою ужасающей пустоты.
Все окончено. Операция абсолютной поэзии завершена. Мы прошли все регистры поэтической магии, пролистали все парадоксы измененного сознания, продефилировали по всем режимам мортификаторной патологии, и наконец-то нас оставили в покое.
Глядит на фарфоровый снег.
Теперь она глядит совершенно спокойно. Она сделала с нами (а также с мужем, служанкой, гёрл, мозгом, птицей) все, что надо было сделать. Еще миг — и она исчезнет. Стих завершится. Песня стихнет. Еще миг — и поэзию выключат.
Последнее, что мы видим, это слезы.
Все ушло. Но они остались. Слезы, как влажная пластическая восковая субстанция невероятного опыта. Вот они слезы, озаренные нежным светом безумия. А лица (стекла), которому они принадлежат, уже нет.
Философ: к чему поэты в скудные времена?
Евгений Головин был философ. Его беседы о Плотине, Прокле, Николае Кузанском, Раймонде Луллии, Роджере Бэконе, Кассирире, Ортеге-и-Гасете, Ницше и Хайдеггере по уровню, глубине и пронзительности осознания предмета не имели даже отдаленного аналога в современной российской философии. По сравнению с ним профессиональные философы-эрудиты превращались в жуков. Хайдеггера он понимал, как никто другой, знал его досконально, но всегда скромно подчеркивал, что многолетние изучения «Sein und Zeit» не приблизили его даже отдаленно к пониманию этой великой философии. Он снова и снова возвращался к этому тексту и размышлял над каждой фразой. При этом «Holzwege» и эссе Хайдеггера о поэзии давались ему без особого труда. Однако чего стоит его скромность перед лицом массивного интеллектуального дворца, возведенного князем философов. Не претендуя на философию, Головин был лучшим и достойнейшим из философов. Он знал глубже, читал больше (и в оригинале), понимал тоньше, чем все они вместе взятые.
Он, не обращая на это никакого внимания, играя, основал философскую школу. И это самое ценное в современной России с философской точки зрения.
Политик: «глаза темны от русского мороза»
Евгений Головин, творящий мир, сотворил и политику. Это была
Вот это Головин и любил. Но, верный себе, любил не то, что было, а то, чего не было или что только могло бы быть. В мире вещей и повторений «третий путь» проиграл, значит, он выиграл в мире активной поэзии. Головин проигнорировал проигрыш определенных сил в середине ХХ века и продолжил пристально и ангажированно следить за второй половиной истории «не коммунизма и не либерализма», за той половиной, которой не было в реальности, но которую он вызвал к жизни. Его политология воссоздала имагинативно историю «третьего пути» после ее окончания.
Как только с этим мы сталкивались напрямую, короткого замыкания было не избежать. Такого не могло было бы быть, но было. Многих выносили сразу. В 60–70-е и даже 80-е никто нигде и ни при каких обстоятельствах не осмеливался не только говорить о том, о чем Головин вдохновенно и громко пел, но даже думать об этом. «Глаза темны от русского мороза», «Верные…», «Черные колонны». Прослушав это, оставалось либо повеситься, либо бежать куда глаза глядят. Странно, что никто даже не заявлял. Лишь предельная политологическая дерзость головинских политических представлений позволяла ему оставаться неприкосновенным. Он создавал вокруг себя вихрь силы, который отбрасывал все. Репрессии осуществлял он сам. Это было его прерогативой.
Он оставил нам политический завет. Но говорить о нем в полный голос можно будет несколько позже. Пока же запущенные процессы в действии. Stay tuned.
Музыкант: «мы здесь ничего не узнаем»
Когда Головин пел, планеты сходили со своих орбит, путались в маршрутах, воздух становился настолько густым, что его можно было накладывать ложкой, как варенье. Не важно, попадал ли он в ноты, по струнам, забывал ли слова или все помнил точно, но его песни представляют собой особый онтологический жанр. Те, кто их слышал и кто в них вникал, часто не переживали этого. Происходило то, чего не могло произойти. Это были зловещие чудеса. Невыразимая красота и агрессивность этих песен изменяли законы геометрии — геометрии звуков, слов и физического мира.
Записи остались. Но они служат лишь напоминанием, конспектом настоящего. Песни Головина не раскладываются на «песни» и на «Головина». Это выражение стоило бы писать слитно — «песни Головина» — как название особого вида, искусств, наук или процедур, представляющего собой нечто среднее между свадьбой и бойней.
Головин пел поэтически, то есть творя устойчивый онтологически и эфемерный онтически мир.
Социолог: враг открытого общества
Евгений Головин относился к обществу с нескрываемой ненавистью. Он считал его вещью, не обладающей даже остаточной ценностью. Он противопоставлял бытие, мир, жизнь, дыхание, взгляд, цветы, сновидения, знания, языки, любовь — обществу. Либо первое, либо второе. Общество, в специфической социологии Головина, — это пространство, где кончается все, это терминал бытия. Поэтому первый жест жизни есть плевок в общество, преодоление его, декомпозиция его, попрание, уничижение.
Головин был врагом общества, он вел с ним войну в течение всей жизни. Он был против общества во всех его проявлениях и откровенно желал ему зла. Всему в целом. В этой войне он выстроил самостоятельную онтологию антиобщественного образа жизни. Головин дружил с теми, у кого не было никакого социального статуса, а у кого он был, то быстро куда-то девался. Бродяги, неофициальные художники, алкоголики, бездомные и сумасшедшие — к ним, напротив, Евгений Всеволодович относился с почтением и осторожностью: он видел в них авангард армии новой свободы.
Перемены в политическом строе в 90-х годах ХХ века он не заметил и не признавал, продолжая называть демократическую Россию «Совдепом». Паспорт он терял при любом удобном случае и стремился не восстанавливать никогда. Врачей он ненавидел еще больше милиционеров.
Социология Головина основана на валоризации абсолютной трансгрессии. Только подавляющее меньшинство способно прорваться к статусу человека. Общество состоит из трусливых роботов и прирученных мелких бесов. Граница проходит по зоне страха. Преодолев эту зону, человек выходил в открытое море безумия.
В юности Евгений Всеволодович обучал своих сподвижников таким ценным социальным практикам. Гуляя вместе с приличным спутником по району, населенному пролетарским классом, Головин подходил к одной из группок толкущейся шпаны, без предупреждения наносил удар в челюсть главарю и немедленно падал, притворяясь мертвым. Вся недоуменная агрессия группы обрушивалась на спутника. «Внешний мир агрессивен», — растолковывал потом Головин, — надо всегда быть к этому готовым».
Традиционалист: невозможный Генон
Головин первым в России обнаружил Генона и европейский традиционализм. Как вообще это было возможно в 60-е годы, в голове не укладывается: ни среды, ни отдельных людей, интересующихся традиционализмом, в советском или антисоветском обществе того времени просто не могло быть. Головин нашел это, оценил это и пересказал это. Но как пересказал! Так, что Генон заиграл всеми цветами мира. Это был ослепительный Генон, Генон как поэзия, как удар, как вызов, как жизненный поток, вырвавшийся вовне из неизвестных сфер. Никакой схоластики, никакого интеллектуального сектантства, свойственного европейскому традиционализму. Генон Головина был пронзительным, головокружительным, экстатическим знанием.