Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 29)

Евгений Головин был поэтом в абсолютном смысле этого слова. То, что он писал стихи, и то, что эти стихи восхитительны, в его случае почти не имеет никакого значения. Головин был бы поэ том, причем поэтом среди поэтов, даже если бы он не написал ни единой строчки. Быть поэтом значит создавать. Но то, что создается, для самого поэта и для сущности поэзии не имеет значения. Произведение, поэма, живет своей жизнью, и настоящего поэта все это больше не интересует. Произведениями интересуются потребители, любители, коллекционеры, ценители — все те, кто нуждаются в образце, чтобы его воспроизводить. Поэт свободен от своих произведений, так как он погружен в то пространство, откуда все и происходит. Только тьма имеет значение, тьма и ее друзья: ужас, безумие, отравление, галлюцинации, надлом, боль, нищета, бездомность, несходимость числовых рядов — одним словом, свобода. Поэт — тот, кто свободен.

«Головин» — имя нарицательное и означает то же самое, что «свобода». Однажды он сказал мне: «я учу вас одному — абсолютной свободе». Так говорит поэт.

Головин был поэтом. Это бытие поэтом изменяло, искривляло, ломало пространство вокруг него. Те, кто знали его, навсегда необратимо испорчены тем невыразимым состоянием, которое сопровождало Головина в любой ситуации — его интонации, построения фраз, тембр голоса, жесты, выражение лица, мимика, оценки, детали речи и поведения. Он появлялся, где бы он ни появлялся, чтобы творить там особый мир. Мир Головина, его присутствия — это открытый во всех направлениях мир. В нем невидимое приобретало осязаемые черты, разные стороны реальности сталкивались между собой и показывали нам свои раны и царапины, свои цветы и свои силы. С Головиным мы прыгали в стихию зеркала. Редких это возвысило; чутких — изменило до неузнаваемости, кое-кого — уничтожило.

«Поэзия», и это знает каждый, слово греческое, и образовано оно от глагола ποιέτν, что значит «творить». «Поэт» (ποιητής) дословно «творящий», «творец». «Поэма» (ποίημα), соответственно, «творение», «сотворенное». «Поэзис» (ποίησις) — сам акт творения. Этими же словами Библия описывает Творца и мир — «поэт» и «поэма».

Евгений Головин был творцом. Он творил мир. И творил его неусыпно, в каждый конкретный момент. Он творил его словом.

Но не только — он творил мир, как его обычно творят. Всем бытием, а не его частью. И мир получался всегда разным — когда ужасным, когда восхитительным, но всегда на нем, на этом сотворенном вживую на наших глазах мире блестела золотая роса ужаса и кровь бездны, из которой его только что извлекли.

Магия мертвой леди

Пример из песенной поэзии Головина релевантен — также, впрочем, как любой другой. Вот его текст, но без интонаций Головина он несколько утрачивает свою абсолютную суггестию, которую приходится достраивать. Когда Евгений Всеволодович пел эту песню, даже самому укорененному в быту слушателю становилось ясно, что он описывает реальность, что это не фантазии и не метафоры.

Она смотрит недвижно и зло На журнал устарелых мод. У леди Ван дер Лоо Глаза вытекают, как мед. На полу в золотистой луже Шелушится неоновый свет, И на труп ее бедного мужа Фарфоровый падает снег. И зловещая, как пепел, поправляя белый гребень, Входит мертвая служанка и проходит в кабинет. И задумчиво кружится нарисованая птица, Нарисованная птица на окне, которого нет. Одинаково желанны восковые донжуаны, Восковые донжуаны и зарезанные гёрл. Входит мертвая служанка, поправляя белый гребень, А в холодном синем небе спит распластанный орел. К неподвижной фигуре подходит, Кое-где разминая воск, И хищной иглою колет в неподатливый мозг. И леди Ван дер Лоо Глядит на фарфоровый снег, И слезы струятся светло По лицу, которого нет.

С первых слов:

Она смотрит недвижно и зло —

мы вступаем в атмосферу тягучей дистанции по отношению к фиксированным координатам во времени и пространстве. Перед нами леди ван дер Лоо, и само ее имя уже содержит в себе тревогу и преступление. Нельзя исключить, что эта известная нидерландская фамилия появилась неспроста. Она созвучна «лоа», термину практики вуду, которым обозначается «дух» или «бог». Дух всегда есть дистанция и вместе с тем беспокоящая близость «иного».

Моды в журнале устарелые, это не предвещает ничего хорошего. И неприятные подозрения сбываются, когда мы видим, как у леди из орбит вытекают глаза.

У леди Ван дер Лоо Глаза вытекают, как мед. Вытекают медленно, плавно, клейко.

После первой строфы мы оказываемся в мире, который трудно локализовать, но который затребовал нас к себе, суверенно заставив наше внимание переместиться.

Здесь мы соприкасаемся с первым аккордом поэтического делания. Оно проламывает структуры наличного восприятия. У нашей жизни есть две стороны: проявленная и непроявленная; обе они так или иначе синхронизированы — то, что нам дано, видимо, чувствуется, коррелируется с тем, чего не дано, что невидимо и не чувствуется. Обе стороны — по отдельности! — нас не беспокоят. И вдруг мы оказываемся в помещении, где то ли леди, то ли «лоа» переворачивает пальцами картинки старых мод. Но стоп! Моды старыми не бывают. Модное — это значит: модное сейчас. Если оно было модным вчера, то это как раз не модное. Поэтому «устарелые моды» — это вход в самое сердце темпорально-экзистенциальной патологии. Если они есть и их кто-то смотрит, то в реальности произошел сбой. Вот почему так тревожно имя леди. И уже неудивительно, что глаза, которыми она созерцает устарелые моды, вытекают у нее из глазниц.

Где же мы оказались? Это не является нашей данностью, все законы здесь нарушены, но это и не непроявленное, не то, чего мы ожидаем, страшимся, что предполагаем, предчувствуем за завесой, по ту сторону. Явно видение леди ван дер Лоо не из нашей трансцендентности; мы совсем не ждали его, не боялись его и не понимаем его смысла. Но оно есть (или его нет) так, что нам становится по-настоящему неудобно.

Верный признак: мы соприкасаемся с поэзией. Это она творит не нашу проявленность из не нашего ничто. Она создает картины, в которых смысл еще страшнее прямого изображения. Леди ван дер Лоо — хозяйка поэтического ужаса. Значит, мы вправе ждать преступления, которое поразит нас, расчленит и трансформирует навсегда и необратимо.

Так и есть. Во второй строфе мы встречаем труп.

И на труп ее бедного мужа

Бедный муж леди ван дер Лоо, видимо, лорд ван дер Лоо, умер и находится здесь. Совсем рядом с листающей старый журнал леди. Он умер, и наверное, умер не своей смертью — почему же иначе ему быть «бедным». Если бы он умер своей смертью, то возлежал бы в постели или в гробу со скрещенными на груди руками, а не валялся бы в золотой луже в зловеще фарфоровом свете.

В песне в этот момент происходит смена ритма. Он убыстряется, становится нервным и старается забежать вперед. В комнате появляется новый труп, на сей раз он движется и «поправляет белый гребень».

И зловещая, как пепел, поправляя белый гребень, Входит мертвая служанка и проходит в кабинет.

Создается впечатление, что служанка африканского происхождения, что так контрастирует с «белым гребнем», а похожа на пепел она потому, что африканцы после смерти сереют.

Этот проход служанки убеждает нас, что дело обстоит много хуже, чем мы могли предположить. Так плохо, что дальше некуда. Если смерть, то где же покой? Если конец, то где же сведение его с другими концами? Трупы есть, а покой все не наступает. Покойники неспокойны. Навязчивый ритм шевелит всю композицию, состоящую из движущихся фигур, которые не должны были бы двигаться. И этот ритм выливается в кружение птицы.

И задумчиво кружится нарисованая птица

Мы отчетливо видим ее, следим за ее движениями, восстанавливаем ее тракторию, но еще миг, и до нас доходит, что птица нарисована, а движение ее — следствие игры неоновых бликов на окне; еще один миг — и до нас доходит, что и окна нет.

Нарисованная птица на окне, которого нет.

Есть или нет все это? Сущность поэзии в вопросе, заложенном Головиным в этом стихотворении. Поэзия — это то, что есть, или то, чего нет? Казалось бы, то, чего нет (как нет окна), но почему же образы так плотны, так клейки, так осязаемы? Почему эта комната, и эта леди, и этот труп, а теперь уже и эта служанка, и эта птица неоступно преследуют нас, не оставляя ни на мгновение в покое? Если этого нет, откуда же ужас, который постепенно наполняет нас, как чай фарфоровую чашку?

Следующая строфа в таком же быстром ритме вводит нас в мир эротических пристрастий леди, которая «лоа». Она любит играть с восковыми фигурками сладострастных и ветреных любовников, которым так приятно делать больно.

Одинаково желанны восковые донжуаны

Она не прочь провести время и с особами своего пола, если к утру острый стилет дотронется до бьющегося комочка в самой глубине грудной клетки: от сердца к сердцу.

Восковые донжуаны и зарезанные гёрл.

И снова в комнату с возбужденной леди ван дер Лоо входит мертвая служанка; нельзя исключить, что на сей раз не только для того, чтобы пройти, но и для того, что заняться с госпожой чем-то предосудительным — вероятно, она сделала в кабинете все то, что ей так нужно было сделать, и теперь свободна.

Входит мертвая служанка, поправляя белый гребень.

И внезапно наш взгляд бросает в небо. В нем мы видим застывшую, неподвижную фигуру орла.