Полюс: на Север, на Север, на Север
Головин был полюсом. В исламе это называется «кутб», в христианстве — «святой». Но он не был ни мусульманином, ни ревностным христианином, поэтому ему точнее подходит имя «полюс». Он чтил полюс превыше всего, его тянуло туда как магнитную стрелку компаса, как его любимого капитана Гаттераса.
На Север, на Север, на Север,
Неистово рвется пропеллер.
Головин — полюс потому, что через него проходила ось, связывающая самое высокое и самое низкое, самое темное и самое светлое, самое жестокое и самое всепрощающее. Золотая ось, натянутая между двумя безднами.
В ранней юности, как только я познакомился с Головиным, я заметил, что все вокруг него подсознательно решают вопрос: «я и Головин», то есть пытаются выстроить то, как к нему надо относиться, какое место в этом отношении отводится им самим и что надо сделать, чтобы его жестокое сияние не расплавило бы в воск. Эта проблема представлялась мне тогда действительно трудной и основательной. У Головина были друзья и не могло быть друзей; поскольку он был иным, дружба здесь не имела смысла. Для себя я принял решение, что надо переформулировать вопрос: не «я и Головин» и даже не «Головин и я», а просто «Головин». «Головин» и никакого я. Какое значение имеет по сравнению с такой полнотой капля, налитая в нас? Выплеснем ее вон, чтобы она не осквернила то, что действительно ценно, и начнем все заново. Пусть будет Головин сам по себе, как он есть. А обо всем остальном забудем. Я так и поступил. Наверное, это меня и выручило.
Он — полюс, а значит, он не подвержен времени. Он был, когда его еще не было, и он есть, когда его больше нет.
Как иначе можно понять следующее. Однажды, в самом начале 80-х, в гостях у наших друзей Сергея и Наташи Жигалкиных в подмосковных Мытищах Головин проснулся утром, посмотрел в окно и с сожалением сказал: «Опять идет снег. В этой стране всегда идет снег. Когда я родился, женился и умер, всегда шел снег».
Утром 29 октября 2010 года, когда Евгений Всеволодович Головин умер, огромными хлопьями повалил мокрый, мягкий, липкий, белый, сносящий все на своем пути снег. Его не было ни до этого дня, ни долго после. Снег выпал вовремя.
Головин и открытая герметика[96]
Головиноцентризм
В начале 80-х Г. Джемаль предложил термин «ностроцентризм». Он предполагал, что за референтную семантическую базу, за очертания герменевтического круга берется строго определенный набор лиц, авторов, идей, концептов, составляющих nostrum как центр. Понятие «nostrum», «наше» взято из алхимии. «Наш» значит «алхимический». А «алхимический» значит «философский»; в том смысле, в каком мы говорим «философский камень» или «философское море». «Наша» земля — значит «философская земля». Что мы знаем о «нашей воде», например? То, что она не мочит рук. А о «нашем огне»? То, что он не обжигает. А о «нашей сере»? То, что она не горит. То есть, наша вода, земля, огонь, сера — есть не ваша вода, земля, огонь сера.
Ностроцентрический круг, о котором я говорю, имел свои силовые оси. Бесспорным полюсом, вокруг которого ностроцентрум был выстроен, был Евгений Всеволодович Головин. Он был осью, а следовательно, наш круг был головиноцентричным. Головин был его главой. Точка полюса есть основа интерпретации всего остального содержания. К этой точке сходятся все лучи от периферии. Он давал всему смысл. Поэтому он был «Адмирал» герметической флотилии.
Ностроцентризм и герметизм
В ностроцентричной Вселенной с центром в Головине герметическая традиция имела ключевое значение. Это была привилегированная область интересов самого Головина, его ближняя интеллектуальная орбита. Поэтому Сандивигиус, Базиль Валентин, Парацельс, Иреней Филалет, Роберт Фладд, Николай Фламель, Генрих Кунрат, Раймонд Луллий, Дом Пернети были обязательны к изучению — необходимой компетенцией для участия в ностроцентризме.
Как туда было попасть? Через открытый вход — тот самый Introitus Apertus Ad Occlusum Regis Palatium.
Алхимия: означающее и означаемое
Все, изучающие алхимию, знают, что здесь существует некоторый принципиальный барьер: самое сложное — установить связь между означающим и означаемым. Можно изучить герметические тексты, интеллектуально соотнести между собой образы, процедуры и ряды понятий королевского искусства, Ars Regia. Но всегда остается самая трудная задача — выяснить: а чему все это соответствует? Что является означаемым в герметической традиции? Здесь-то и начинаются парадоксы. Во-первых, сами алхимические мастера советуют всегда двигаться от трудного к еще более трудному, от темного к еще более темному, от неизвестного к еще более неизвестному и постигать первое с помощью второго. Ignotum per ignotius, obscurum per obscurius. Отсюда такие выражения, как Nigrum Nigrius Nigro. Как прочесть черные буквы на черном фоне? Сделать их чернее черного или, наоборот, добиться сгущения фоновой тьмы. Поле означаемого в алхимии предельно энигматично. Что же это за вода, что не мочит рук; или огонь, который не жжет; или смерть, которая воскрешает? Эта неясность может породить стремление соотнести поле означаемого (то есть сами алхимические тексты, включая обширный алхимический фольклор) со сферой чистой фантазии.
У материалистов, напротив, возникнет устойчивое желание отыскать эквиваленты в области физических веществ, субстанций, металлов и минералов. Юнг интерпретировал алхимию как поле игры архетипов коллективного бессознательного и базовых психоаналитических процедур (например, индивидуация). Генон привлекал герметизм для иллюстрации метафизических принципов. Эвола пытался найти в ней кроме того и описание стадий прикладной духовной реализации. Наверное, все эти выделения поля герметического обозначаемого легитимны до какой-то степени. Но можно предложить и еще один путь — строго структуралистский: приглашение вынести проблемы денотата за скобки и удовлетвориться системой герметических коннотатов. Тогда мы окажемся в уникальной области герметической диалектики, выстроенной по определенным правилам, которые тем не менее будут периодически сдвигаться. Решив в свое время осуществить рационализацию базовых герметических понятий и отталкиваясь от эвидентной противопоставленности Sulpur’а и Mercurius’а, я был в какой-то момент совершенно сбит с толку тем, что в одном пассаже у Фулканелли белый Mercurius был назван «нашим Sulphur’ом». То есть даже в коннотативном пространстве нам не избежать короткого замыкания.
Сигнификационный пакт
В Средневековье существовала логико-лингвистическая теория означаемого, основанная на понятии сигнификационный пакт. Речь идет о том, что область означаемого определяется тем пактом, который говорящий, то есть развертывающий синтагматические ряды означаемого, заключает с некоторой внешней в отношении его инстанцией. Этой инстанцией могут быть — в высшим случае Божество, далее ангелы, демоны, силы, влияния, могущества, троны, звери, духи, душа, наконец, другие люди. Завет Адама с Богом и позволил Адаму называть вещи мира именами. Эти имена были даны ему через сигнификационный пакт. Но это самый высокий уровень. Пакт может быть заключен с ангелом, могуществом, демоном. И то, как отзовется слово в таком пакте, зависит от силы и серьезности инстанции.
В зависимости от пакта знаки и ряды означающего (дискурс) соотносятся с обозначаемым и становятся реальностью. То есть между обозначающим и обозначаемым устанавливается прямая эйдетическая связь, закрепленная пактом и пактом конституированная. Это мы видим в русских заговорах — в формуле «слово мое крепко» и всех предшествующих ритуальных оборотах.
Можно сказать, что алхимические тексты основаны на сигнификационном пакте. И чтобы включиться в структуру этого пакта, необходимо быть введенным в систему его механизма. Только после этого появляется соответствующее поле означаемых. И оно зависит от того, с кем мы заключаем пакт, кто нас в этот пакт вводит и в какой герменевтический срез мы через эти операции попадаем. То есть все зависит от того, кто является теми «нашими», которые говорят «наша земля», «наша вода», «наш огонь» и т. д. — в смысле «философская земля», «философская вода», «философский огонь» и т. д. И что это за философия, что это за философы… Пакт есть атрибут ностроцентрума.
Головин и пакт
Для всех нас, для нашего ностроцентрума вводящим в механику герметического пакта был Евгений Всеволодович Головин. Его герметические нарративы самим своим фактом развертывали герменевтику открытой герметики, учреждали коннотации алхимического дискурса. Этот дискурс одной стороной касался метафазики, другой — поэзии. Но самое важное: и метафизика и поэзия, в свою очередь, были лишь рядами означающих, то есть дискурсами. А их поля означаемых представляли собой открытый вопрос. Поэтому мы ничего не прояснили: энигматичность алхимии, энигматичность метафизики и энигматичность поэ зии друг друга стоят. Головин интерпретировал сразу три этих области, но особым образом. Он демонстрировал поля означаемых — всех трех областей — оперативным введением в наглядность, в трансформирующую прозрачную эвиденцию. Это был уникальный опыт, прямая практика. Такое введение в сигнификационный пакт герметизма пережили не только те, кто обладал интеллектуальными познаниями в герметизме (стимулированными им же самим — кем же еще), но и подчас простые (так ли уж они были просты?) люди, вовлеченные в орбиту Головина. Опыт стихии алхимии у некоторых из них больше, ярче и глубже, чем у прекрасно эрудированных европейских традиционалистов. И они иногда становились соучастниками сигнификационного пакта, описать который невозможно, объяснить — тем более. Прос то происходило что-то, что нас радикально и необратимо меняло, а также меняло мир, сознание, время, пространство, ход истории. Что это — это «что-то» открытой герметики Евгения Головина? Есть вещи, даже намекать на которые, наверное, не стоит. Это опасно, это несет в себе ужас, это невыразимо. C’est trop beau, c’est trop beau (mais c’est nesessaire). Passons.
