Коллектив авторов – Fil tír n-aill… О плаваниях к иным мирам в средневековой Ирландии. Исследования и тексты (страница 55)
1. Поэтические фрагменты «Повести о Торлейве» по метрике и системе метафор похожи на поэму об Ойсине.
2. Пожилой крестьянин, владеющий искусством рассказа и живущий на западе графства Клэр, знал наизусть отдельные строфы из поэмы, которую он называл «Поэма Комина».
3. В одном из писем, которые О’Луни получил от человека, также владеющего фрагментами списка поэмы, указано, что текст был переписан с оригинала, составленного в 1747 г. на западе графства Клэр. Этот не дошедший до нас список он полагает записанным Майклом Комином лично.
Все эти аргументы кажутся О’Далы недостаточными для точного определения автора поэмы об Ойсине и он приходит к выводу, что автор поэмы, скорее всего жил в графстве Клэр, потому что именно там были найдены все дошедшие до нас списки, а кроме того, «был несомненно хорошо знаком с фольклорной традицией и рассказами о фениях, Финне и Ойсине» [206]. Однако этого явно недостаточно для того, чтобы твердо считать, что автором был Майкл Комин. Обращает на себя внимание и тот факт, что поэма сохранилась в нескольких списках, отличающихся друг от друга как объемом, так и трактовкой отдельных фрагментов. Иными словами, если Комин и был автором поэмы, то мы можем скорее говорить о написанной им проторедакции, но не о собственно тексте, изданном в «Обществе Оссиана».
Признаться, для нас также совокупность аргументов, приведенных издателем поэмы, не кажется достаточно убедительной. Однако в дальнейшем имя Комина стало настолько неразрывно связано с поэмой «Ойсин в Стране Юности», что данное «условное» авторство можно как бы считать и установленным.
Как пишет об этом Т. Роллестон, «эта легенда дошла до нас только благодаря поздней ирландской поэме, написанной Майклом Комином около 1750 г. Эту поэму можно назвать лебединой песней ирландской литературы. Несомненно, Комин опирался на некую традицию; но, хотя в древних повествованиях об Ойсине содержится рассказ о том, что он встретился со святым Патриком и поведал ему о фениях, о появлении Ниав и об их жизни в Стране Юности мы знаем только из произведения Майкла Комина» [207].
В книге Роллестона содержится много информации о преданиях о Финне и Ойсине, однако с данным его утверждением также нельзя полностью согласиться. Многочисленные фольклорные повести о Стране Юности и о контакте одного из фениев, и даже – других людей, с женщиной из Иного мира, вряд ли могут восходить к тексту поэмы, которая в конце XVIII – начале XIX в. ходила в списках на западе Ирландии. Скорее – напротив. Кроме того, поэма содержит некоторые мотивы, отсутствующие в фольклорных преданиях, которые, в свою очередь, отсутствуют «у Комина», что вполне естественно (см. Приложения).
Строго говоря, утверждение Роллестона о том, что о супруге Ойсина по имени Ниав мы знаем только из поэмы Комина, еще не означает того, что сам автор, кем бы он ни был, придумал не только весь этот сюжет, но и дал имя посланнице из Иного мира. Мы не знаем и не узнаем никогда о том, какие именно фольклорные повести могли быть услышаны им в середине XVIII в. на западе Ирландии. Но образ Ойсина-старца, который рассказывает святому Патрику не только о своем путешествии, длившемся триста лет, но и о Финне и его воинах, содержится в средневековых источниках. Главным, наверное, следует назвать среднеирландский текст, датируемый уже примерно XIII в. – «Разговоры старцев» [208] (Acallam na Senórach). Рассказ о посещении Ойсином Страны Юности как таковой в тексте не содержится, основная задача компилятора – описание ирландских древностей, в первую очередь – преданий о Финне и фиане, его воинстве, а также сообщение о топонимических преданиях, раскрывающих историю названия того или иного места. В качестве рассказчиков выступают Ойсин и его друг Кайльте, племянник Финна (который также побывал в Ином мире), а слушателем – святой Патрик, как и в нашей поэме. Отсутствие прямых упоминаний о Стране Юности приводит известного специалиста по ирландскому фольклору и преданиям о фениях Д. О’Хогайна к выводу, что «средневековые ирландские авторы не знали об объяснении, почему Ойсин смог прожить триста лет и встретиться с Патриком, по простой причине: оно было им неизвестно» [209]. С данным утверждением трудно согласиться, по крайней мере – полностью. Образ Ойсина-старца, жалеющего об ушедшей юности, встречается и в более ранних памятниках – в поэтических фрагментах, датируемых XI–XII вв. (см. Приложение). Первый фрагмент сохранился в рукописи XV в., компилятор которой, видимо знакомый с традицией «Разговоров старцев», предпослал ему слова: Oisin mac Find cecinit (см. первое издание – [Meyer 1883–1885: 186]), однако у нас нет уверенности в том, что исходный текст, датируемый XI в. (см. [Murphy 1956: 239]), изначально приписывался Ойсину. Строка A-tlochor don Dúilemain – «Я благодарю Создателя» действительно отсылает к христианской фразеологии, но это совершенно не означает, что здесь упоминается о том, что Ойсин, вернувшись в Ирландию, был окрещен святым Патриком. Скорее вновь речь идет об интерпретации позднего компилятора манускрипта. Кроме того, Ойсин в них не упоминает о супруге из Иного мира и о пребывании в Стране Юности, и старость в данном случае могла быть имплицитно осмыслена как естественный процесс. Второй фрагмент, как кажется, находит еще меньше связей с Ойсином, однако в данном случае мы имеем дело как бы с постоянным мотивом и постоянной потребностью приписывать то или иное стихотворение какому-то автору. Так, жалобы девушки, которая выдана замуж за старика, обычно автоматически приписываются Грайне, которая была женой Финна. А жалобы об ушедшей юности – Ойсину.
В то же время тема появления женщины из Страны Юности, которая увлекает за собой королевского сына (но не Ойсина), является центральной в саге «Приключение Коннлы» (датируется VIII в.) [210]. Она также говорит, что издали полюбила героя и также увлекает его в страну, где нет ни старости, ни смерти. Наверное, тема до конца далеко не исчерпана.
Утверждение Роллестона о том, что образ и имя Ниав (Niamh) содержатся только в поэме Комина, также не верно, точнее – не совсем верно. В «Разговорах старцев» уже присутствует образ Ниав, но там она называется дочерь Аэда Донна из Ульстера, а также, в другом эпизоде, дочерью Энгуса, короля Мунстера. Кальте рассказывает Патрику о том, как она полюбила Ойсина и заставила его бежать с ним на запад Мунстера. Они блуждали по острову вместе с тридцатью служанками Ниав, пока не оказались в Ульстере. Там их настигли отряды, посланные Энгусом. Увидев приближающихся воинов, Ниав упала на землю и умерла от горя [211]. В третьем эпизоде имя Ниав носит прекрасная дочь воина по имени Борбху, из-за любви к которой начинается вражда между братьями, кончающаяся их гибелью. Безусловно, все эти Ниав не идентичны Ниав Златоволосой, которая увозит Ойсина в Страну Юности, однако в данном случае мы имеем дело с мотивом: имя – красота девушки – роковые последствия для того, кто ее полюбит (или для нее самой).
Как пишет М. Грин, «Ниав и Клиона были двумя ирландскими богинями из Иного мира, вступившими в контакт со смертными героями» [Green 1997: 86], что также кажется слишком смелым утверждением. Имя королевы Страны Юности было Комином не изобретено, но скорее взято из «Разговоров старцев» и из фольклорных преданий, в которых, предположительно, она также могла фигурировать в этой функции. Ее значимое имя («сверкание, блеск, красота»), а также данный ей в поэме эпитет
Генетически проще образ белой лани, которая оказывается медиатором между мирами, сознательно увлекая Ойсина и других фениев на западный берег, где их ждет встреча с Ниав. Данный мотив широко представлен и в ирландской традиции, и в валлийской («Мабиногион», повесть о Пуйле, короле Диведа), в бретонских лэ, где также белая лань увлекает за собой героя в Иной мир, где его обычно ждет встреча с волшебной дамой [212]. С одной стороны, это типичный бродячий мотив, с другой – за этим стоит удивительная реальность: наличие в Европе и на Британских островах оленей-альбиносов, которые естественным образом привлекали внимание охотников. В настоящее время популяция сохранилась только в Германии, где эти олени находятся под охраной государства. Можно предположить, что олень, который представляет собой, по верному определению М. Фомина, «первоочередной жертвой охоты» [213], в мифопоэтическом контексте предстает уже как жертва, предназначенная для Иного мира и оттуда же возвращающаяся. Вспомним, например, заклание «белой маралихи» в романе Ч. Айтматова «Белый пароход». Но вспомним также образ оленя, который может унести героя «в свою страну оленью», «где быль живет и небыль» в песни на слова Ю. Энтина из советского фильма «Ох уж, эта Настя» (1971). Стойкости образа можно только поражаться.