Коллектив авторов – Эпоха Корнея Чуковского (страница 32)
Но пришел конец организационной неразберихе в жизни писателей. Для многих неожиданно прозвучало Постановление ЦК партии от 23 апреля 1932 года о коренной «перестройке литературно-художественных организаций».
Все же я должна вернуться к временам РАППа. Задолго до того, как были написаны мои шуточные стихи, появилась статья в журнале «На посту», в которой я «молодая, начинающая писательница» противопоставлялась не больше, не меньше, как самому Маршаку! И это в то время, когда о моих стихах можно было судить только по рукописи (моя первая книжка еще не вышла в свет), а Маршак был уже знаменитым поэтом, автором многих умных веселых стихов, утверждавших высокие поэтические принципы. Естественно, что появление такой статьи не могло не вызвать внутреннего протеста Маршака. Конечно, и я сознавала всю неубедительность статьи, утверждавшей, будто я лучше Маршака понимаю психологию детей из пролетарской среды, но я не думала тогда, что статья принесет мне столько неприятных переживаний и я буду долго поминать ее недобрым словом. Она была напечатана в 1925 году, но последствия ее продолжали сказываться в течение пяти-шести лет моей работы. К первым моим книжкам Маршак отнесся отрицательно, я бы даже сказала — нетерпимо. А слово Маршака уже имело тогда большой вес, и меня беспощадно «прославляла» негативная критика. В один из приездов Самуила Яковлевича в Москву он при встрече в издательстве назвал одно мое стихотворение слабым. Оно и в самом деле было слабым, но я, уязвленная раздраженностью Маршака, не стерпев, повторила чужие слова:
— Вам оно и не может нравиться, вы же правый попутчик!
Маршак схватился за сердце.
В течение нескольких лет разговоры наши велись на острие ножа. Сердила его моя строптивость и некоторая прямолинейность, свойственная мне в те годы. К примеру, встретив кого-то из знакомых и, я нередко восклицала с полной искренностью: «Что с вами? Вы так ужасно выглядите!» — пока одна добрая душа не объяснила мне популярно, что подобная искренность вовсе не нужна: зачем огорчать человека, лучше его ободрить.
Я усвоила этот урок слишком рьяно: иной раз ловила себя на том, что даже по телефону говорю:
— Здравствуйте, вы прекрасно выглядите!
К сожалению, слишком прямолинейно вела я себя и в разговорах с Маршаком. Однажды, не согласившись с его поправками к моим стихам, боясь утратить свою самостоятельность, чересчур запальчиво сказала:
— Есть Маршак и подмаршачники. Маршаком я стать не могу, а подмашмачником не хочу!
Вероятно, Самуилу Яковлевичу стоило немалого труда сохранить хладнокровие. Потом я не раз просила извинить меня за «правого попутчика» и «подмаршачников». Самуил Яковлевич кивал головой: «Да, да, конечно», но отношения наши не налаживались.
Мне было необходимо доказать самой себе, что я все-таки что-то могу. Стараясь сохранить свои позиции, в поисках собственного пути я читала и перечитывала Маршака.
Чему я училась у него? Завершенности мысли, цельности каждого, даже небольшого стихотворения, тщательному отбору слов, а главное — высокому, взыскательному взгляду на поэзию.
Время шло, изредка я обращалась к Самуилу Яковлевичу с просьбой послушать мои новые стихи. Постепенно он становился добрей ко мне, так мне казалось. Но хвалил меня редко, гораздо чаще ругал: и ритм меняю неоправданно, и сюжет недостаточно глубоко взят. Похвалит две-три строчки, и всё! Почти всегда уходила я от него расстроенная, мне казалось, что Маршак не верит в меня. И однажды с отчаянием сказала:
— Больше не буду отнимать у вас время. Но если когда-нибудь вам понравятся не отдельные строчки, а хотя бы одно мое стихотворение целиком, прошу вас, скажите мне об этом.
Не виделись мы с С. Я. долго. Большим лишением для меня было не слышать, как он негромко, без нажима читает Пушкина своим как бы задыхающимся голосом. Удивительно, как он умел одновременно раскрыть и поэтическую мысль, и движение стиха, и его мелодию. Не хватало мне даже того, как Самуил Яковлевич сердится на меня, беспрестанно дымя папиросой. Но вот в одно незабываемое для меня утро, без предупреждения, без телефонного звонка, ко мне домой приехал Маршак. В передней вместо приветствия сказал:
— «Снегирь» — прекрасное стихотворение, но одно слово надо изменить: «Было сухо, но калоши я покорно надевал». Слово «покорно» здесь чужое.
— Я исправлю слово «покорно». Спасибо вам! — восклицала я, обнимая Маршака.
Не только его похвала была бесконечно дорога мне, но и то, что он запомнил мою просьбу и даже приехал сказать слова, которые мне так хотелось услышать от него.
Наши отношения не сразу стали безоблачными, но настороженность исчезла. Суровый Маршак оказался неистощимым выдумщиком самых невероятных историй. Вот одна из них.
Попала я как-то осенью в подмосковный санаторий «Узкое», где как раз в те дни отдыхали Маршак и Чуковский. Они были весьма предупредительны друг к другу, но гуляли порознь, наверно, не сошлись в каких-либо литературных оценках. Мне повезло, я могла утром гулять с Маршаком, а после ужина — с Чуковским. Вдруг однажды молоденькая уборщица, орудуя веником у меня в комнате, спросила:
— Вы тоже писательница? Тоже в зоопарке подрабатываете?
— Почему в зоопарке? — удивилась я.
Выяснилось, что С. Я. сказал простодушной девушке, приехавшей в Москву издалека, что так как у писателей заработок непостоянный, то в те месяцы, когда им приходится туго, они изображают зверей в зоопарке: Маршак надевает шкуру тигра, а Чуковский («длинный из 10-й комнаты») одевается жирафом.
— Неплохо им платят, — сказала девушка, — одному — триста рублей, другому — двести пятьдесят.
Видимо, благодаря искусству рассказчика вся эта фантастическая история не оставила у нее никаких сомнений. Еле дождалась я вечерней прогулки с Корнеем Ивановичем, чтобы насмешить его выдумкой Маршака.
— Как это могло прийти ему в голову? — хохотала я. — представляете, он — тигром работает, а вы — жирафом! Ему — триста, Вам — двести пятьдесят!
Корней Иванович, который сначала смеялся вместе со мной, вдруг сказал грустно:
— Вот, всю жизнь так: ему — триста, мне — двести пятьдесят…
Сколько потом мы с Чуковским ни просили Самуила Яковлевича повторить рассказ о том, как он был Маршаком в тигровой шкуре, он, смеясь, отказывался:
— Не могу, это был экспромт…
Не часто я бывала у Маршака дома, но всякий раз встречи хватало надолго. Не только писатели, художники, редакторы бывали у Маршака. Сменяли друг друга в кресле, стоявшем справа у eгo письменного стола, люди самых разных профессий. И каждого он вовлекал в круг своих больших мыслей о поэзии. Не боясь высоких слов, скажу, что здесь шло постоянное беззаветное служение поэзии. Здесь звучали стихи русских классиков, советских поэтов и всех тех, кого, по словам Чуковского, Маршак «властью своего дарования обратил в советское подданство», — Шекспира, Блейка, Бернса, Киплинга…
Здесь до конца открылось мне мастерство самого Маршака, — я-то на первых порах наивно считала, что его стихи для детей слишком просты по форме, и даже однажды сказала редактору:
— Такие простые стихи я каждый день могу писать!
Редактор усмехнулся:
— Умоляю вас, пишите их хотя бы через день.
Бывало, С. Я. по телефону читал мне только что написанное стихотворение, одним строчкам сам по-детски радовался, а про другие требовательно спрашивал: «Как лучше?» — и читал бесчисленные варианты.
Во время войны в «Вечерней Москве» появилась заметка о том, как почтовые голуби, увезенные фашистами, вернулись на Родину. Тема показалась мне близкой и интересной детям; я написала стихотворение «Голуби» и позвонила в «Комсомольскую правду».
— Продиктуйте, пожалуйста, стенографистке, — сказал редактор. — О чем стихи?
— О почтовых голубях, о них любопытная заметка в «Вечерней Москве».
— О голубях? — удивился редактор. — Только что Маршак продиктовал стихи «Голуби» на тему этой заметки.
Наутро стихотворение Маршака появилось в «Комсомольской правде». Своих «Голубей» я решила отдать в «Пионерскую правду» и позвонила С. Я. рассказать ему, что я тоже написала стихи о тех же голубях.
— Будет выглядеть странным — два стихотворения с одинаковым сюжетом, — недовольно сказал Маршак.
— У меня совсем по-другому, — робко возразила я.
Но он уже начал сердиться. Мне так не хотелось, чтобы он опять рассердился на меня, что печатать свое стихотворение не стала. И, наверно, Маршак был прав…
Переходы от доброты к суровости были в характере С. Я. Он и сам это знал, потому, наверно, и понравилась ему написанная мной шутка:
— Похож я, похож, не отрицаю, — смеялся Самуил Яковлевич.
Маршака я перечитываю часто. И стихи, и надписи на подаренных мне книгах. Все они мне дороги, но одна особенно:
Однажды мы и впрямь оказались товарищами по лире. В «Родной речи» для второго класса в течение многих лет печаталось стихотворение: