Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 93)
Испуг от этого второго случая был не меньшим, чем тот, который был вызван лучом. Я утаила все, не сказав никому ни слова, ни матери, ни кому-либо еще, о том, что со мной случилось, – что я видела лукавого в столь устрашающем обличье и о тех словах, которые он мне сказал. После того как я пришла в себя, я нашла себя совсем иной, я даже сама себя не узнавала. Я уже не была той, кем была раньше; так что кажется, в моей душе открылось большое окно, через которое входил очень ясный свет, в котором я видела и понимала с великой ясностью и просветленностью все, что Господь делал, и терпел, и творил, чтобы спасти меня ценой Своей драгоценной крови. И одновременно я отчетливо увидела перед собой все, что я делала на протяжении одиннадцати лет, – не знаю точно, исполнилось ли мне столько, когда все это случилось. Я видела и ясно осознавала многие и тягчайшие прегрешения, в которые впадала, оскорбляя Божье Величие таким неблагодарным невежеством. Я почувствовала великую боль от того, что оскорбляла Господа Бога моего, который облагодетельствовал меня своей щедрой рукой. И были слезы и воздыхания[489], взывающие к Господу, чтобы он послал мне исповедника, которому я могла бы признаться во всех своих прегрешениях…
Всю эту ночь я провела в колебаниях и размышлениях, какой образ жизни я могла бы избрать, чтобы отвернуться и уйти от всего мирского. Находясь в том состоянии, в каком я была, я встретила утро следующего дня слишком обеспокоенной, без надежды найти возможность осуществить свое желание исповедоваться – так что каждый миг мне казался вечностью; без надежды найти решение в поиске образа жизни, который следовало мне избрать. Потом, когда я увидела, что моя мать одна спит в комнате и никого больше нет, – ибо тогда я старалась убежать ото всех людей, чтобы они не увидели меня в том состоянии, в котором я была, – в тот же день поутру я вошла в эту комнату и закрыла дверь, оставшись одна, чтобы дать выход стонам, вздохам и слезам, прося милосердия у Божественного Провидения, которое хорошо знает, как много я перед ним виновата.
Это происходило со мной в комнате, и, уставшая уже от хождения, я присела на скамью, которая стояла перед постелью моей матери, а в головах там был образ Пресвятой Богородицы. На этом образе Она была с маленьким Иисусом на руках. Сидя, как я сказала, на скамье, задумчиво положив руку на щеку, безучастна ко всему, я услышала, как Эта Госпожа, о коей я говорю, сказала мне: «Хуана, подойди ко мне». Я уже говорила, что мое имя было Хуана, а Мария – церковное имя. Как только я услышала эти слова, кажется, что я воскресла от смерти к жизни, почувствовав великое утешение в своей душе. Я поспешно поднялась и встала на колени, положив руки перед образом Пресвятой Богородицы, проливая море слез; ибо, как я понимаю теперь, Господь оказал мне милость, дав мне способность к слезам.
Я сказала Богородице: «Мать моя и мать грешников, отрада, прибежище и защита для моего сердца, изолью тебе, Госпожа, свои печали, горечь и тревоги. Покажу Тебе все злокачественные и неизлечимые раны и язвы моих тягчайших прегрешений, чтобы как Мать и Защитница моя Ты послала мне Божьей милостью прощение моих грехов и благодать, дабы посвятить всю себя служению Тебе и любви к Тебе, как я должна это сделать…».
После того как я рассказала обо всех своих прегрешениях, говорила мне Пресвятая Дева, Мать и Госпожа, моя, и сказала Она: «Дочь моя, ты уже прощена, с тем, чтобы потом, когда у тебя будет исповедник, ты исповедовалась, как тебе было сказано. Желаешь ли ты по собственной воле стать невестой моего Пресвятого Сына? Взгляни на Него, как Он прекрасен! Он даст тебе в залог Своей любви это кольцо, которое у него на пальце»[490]. Потом все исчезло. Колечко я больше никогда не видела. Образ Госпожи нашей, которая, я говорила, была с Младенцем на руках, вновь стал таким, как и прежде. Я осталась на том же месте, где стояла на коленях, пока происходило все, о чем я здесь рассказала. Мои глаза были переполнены слезами. Я не знала, как возблагодарить Ее Божественное Величество за ту благодать, какую она пролила на мою низость и ничтожество. Я нашла себя настолько другой, что сама себя не узнавала, и я уже не была такой, какою была прежде. <…>
Джамбаттиста Вико
(1668–1744)
Итальянский философ эпохи Просвещения. Родился в семье торговца книгами. Обучившись – частично у наставников и в различных школах, частично – самостоятельно, он становится домашним учителем, а затем профессором Неаполитанского университета. Заложил основы истории культур, антропологии и этнологии, а также науковедения. «Жизнь Джамбаттисты Вико, написанная им самим» появилась впервые в 1729 г., переиздана с добавлениями в 1731 г. «В истории нового времени это один из первых опытов интеллектуальной автобиографии ученого. По своим литературным достоинствам это, пожалуй, лучшее произведение Вико. К тому же «Автобиография» – важный источник для изучения идейного генезиса и основного содержания самой концепции «новой науки». Здесь о чрезвычайно абстрактных и темных материях с воодушевлением рассказывает мыслитель, охваченный страстью познания», – пишет о данном памятнике М. А. Киссель (Джамбаттиста Вико. М.: Мысль, 1980. С. 30–31)[491].
Жизнь Джамбаттста Вико, написанная им самим
Сеньор Джамбаттиста Вико родился в Неаполе в 1668 году от почтенных родителей, оставивших по себе весьма добрую славу. Отец был веселого нрава, мать была складу довольно меланхолического. Таким образом, оба они содействовали развитию природных склонностей своего сына. Ребенком он был очень жив и непоседлив, но в возрасте семи лет, упав головою вниз с высокой лестницы на землю, он пять часов пролежал без движения и без чувств – у него оказалась разбитой правая сторона черепа, причем кожа не была повреждена. В результате этого ушиба появилась огромная опухоль, а от многочисленных и глубоких разрезов ее ребенок потерял много крови, так что хирург, видя разбитый череп и принимая по внимание длительный обморок, высказал предположение, что он или умрет, или, если и выживет, то будет глупцом. Однако суждение это, благодаря Богу, не сбылось ни в одной из двух частей, но после выздоровления от болезни и впредь он рос меланхоличным и печальным по природе, какою она и должна быть у людей умных и глубоких; благодаря уму они блистают остротою, благодаря рефлексии они не развлекаются шутками и ложью.
После длительного выздоровления (в течение добрых трех лет) он снова начал посещать школу грамматики; но так как он быстро исполнял дома то, что ему задавал учитель, то отец, опасаясь, как бы такая быстрота не оказалась на самом деле нерадивостью, однажды спросил учителя, выполняет ли его сын обязанности хорошего ученика. Учитель подтвердил это, и тогда отец попросил его удвоить работу сына. Учитель отказался, ибо он должен был равняться по другим своим ученикам и не мог устроить особый класс для одного-единственного; следующий же класс был много выше. Тогда присутствовавший при этом разговоре ребенок стал горячо просить учителя, чтобы тот разрешил ему перейти в высший класс, причем он сам догонит то, что ему еще оставалось выучить с середины. Учитель больше для испытания того, на что способен детский ум, который должен был добиться такого результата, разрешил ему. И с удивлением убедился через несколько дней, что ребенок был сам своим собственным учителем.
Когда этого учителя оказалось уже недостаточно, он был послан к другому, но у него он удержался недолго, так как отцу посоветовали послать сына к иезуитам, которые приняли его во вторую школу. Учитель, заметив его хороший ум, дал ему в качестве противников последовательно трех самых лучших своих учеников. Прилежанием, как говорят отцы иезуиты, т. е. необыкновенными схоластическими [т. е. ученическими. –
Случай послал ему в учителя отца Антонио дель Бальцо, иезуита, философа-номиналиста. Слыхав уже в школах, что хороший автор «Сумм» должен быть особенно глубоким философом и что лучшую из «Сумм» написал Петр Испанец, он принялся усердно изучать последнюю; здесь учитель обратил его внимание на то, что Паоло Вене-то был самым острым из всех авторов «Сумм», и тогда он принялся также за него, чтобы и отсюда извлечь пользу. Но ум, еще слишком слабый, чтобы направляться этой разновидностью хризипповой логики, едва не погиб здесь, и потому он с большим сожалением должен был покинуть ее. Разочаровавшись (вот как опасно давать юношам изучать такие науки, которые превосходят их возраст!), Вико стал дезертиром и отступился от наук на полтора года. Здесь… с простодушием, надлежащем историку, будет рассказано последовательно и искренне о ряде всех учений Вико, чтобы были известны истинные и природные причины его таких, а не иных достижений в образовании. Так блуждал он вне прямого пути исправной ранней юности, как породистый конь, много и хорошо упражнявшийся на войне и давно предоставленный собственной воле пастись в полях, когда случается, что он слышит военную трубу, пробуждается в нем аппетит к войне, и он стремится быть оседланным всадником и направленным в битву. По случаю возобновления после многолетнего перерыва занятий Академии дельи Инфуриати в Сан-Лоренцо, где выдающиеся ученые общались с виднейшими адвокатами, сенаторами и городской знатью, гений Вико побудил его снова вступить на покинутую дорогу, и он пустился в путь. Такой прекрасный плод приносят городам блистательные академии, ибо юноши, вступившие в тот возраст, когда благородная кровь и неопытность преисполняют их доверчивостью и высокими надеждами, горят желанием изучать науки ради похвал и славы, с тем, чтобы вступая в старческий возраст, заботящийся о пользе, они были справедливо оценены по заслугам. Так и Вико получил для себя много совершенно нового в Философии под руководством отца Джузеппе Риччи, также иезуита, человека острейшего ума, Скотиста по направлению, но Зенониста в глубине; Вико ощущал большое удовольствие от уразумения того, что абстрактные субстанции имеют большую реальность, чем модусы Номиналиста Бальцо. Это было предвестником того, что в свое время он будет наслаждаться больше, чем всякой другой, Платонической Философией, к которой скотистская ближе всех других схоластических направлений, и что впоследствии ему придется трактовать точки [т. е. моменты. –