Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 95)
В городе был еще один книголюб по имени Джон Коллинс, молодой человек, с которым я вел близкое знакомство. Иногда мы вступали в споры и очень любили словопрения и всегда старались опровергнуть друг друга, а такая склонность к препирательствам, кстати говоря, может превратиться в дурную привычку и часто делает человека невыносимым в обществе, так как он начинает всем противоречить; это же в свою очередь не только отравляет беседу, но и вызывает отвращение и враждебность со стороны тех, с кем вы могли бы иметь дружественные отношения. Я приобрел эту привычку, начитавшись отцовских книг религиозно-полемического содержания. Люди здравомыслящие, как мне с тех пор довелось убедиться, редко себя так ведут, кроме юристов, университетчиков, а также всех, получивших образование в Эдинбурге.
Как-то, не помню уже почему, между мной и Коллинсом разгорелся диспут о том, стоит ли давать женщинам образование и обладают ли они необходимыми способностями. Он стоял на той точке зрения, что им это ненужно и что они от природы для этого не приспособлены. Я занял противоположную позицию, возможно, отчасти и из желания поспорить. Он был от природы более красноречив, обладал большим запасом слов, и иногда, как мне казалось, я бывал побежден не столько силой его аргументации, сколько словесным искусством. Поскольку мы расстались, не придя к определенному выводу, и должны были увидеться только нескоро, я решил письменно изложить свои доводы; я переписал их набело и отослал ему. Он мне ответил, а я послал новый ответ. Мы обменялись уже тремя-четырьмя письмами с каждой стороны, когда они случайно вместе с другими бумагами попали в руки моему отцу, который их прочел. Не высказываясь по существу затронутого вопроса, он воспользовался этим случаем, чтобы поговорить со мной о моем литературном слоге, причем заметил, что хотя я был сильнее своего противника в правописании и пунктуации (чему я, по его мнению, был обязан работе в типографии), мне недоставало изящества выражений, последовательности и ясности, – все это он доказал мне на ряде примеров. Я увидел справедливость его замечаний и с тех пор стал более внимательно следить за своим слогом и решил во что бы то ни стало улучшить свой стиль. <… >
Карл Линней
(1707–1778)
Шведский естествоиспытатель, врач и путешественник. Создатель единой классификации флоры и фауны мира. Один из основателей Шведской академии наук. Сын сельского священника из крестьян, увлекавшегося садоводством и флористикой, Карл прошел через разные виды домашнего, начального и среднего школьного обучения (1716–1724), гимназию (1724–1727) и два университета – Лундский и Упсальский. Линней работал в Голландии и Швеции.
Приобретя мировую известность, Линней неоднократно составлял записки о себе – как по необходимости при избрании членом того или иного ученого общества, так и по просьбе друзей. Есть отдельные наброски и фрагменты, есть и более оформленные тексты, среди которых четыре варианта более или менее полных. Во всех текстах Карл пишет о себе в третьем лице.
Нами воспроизводится часть последнего варианта его автобиографии, переведенная на русский язык в начале ХХ века под редакцией Н. В. Сперанского и сверенная В. Г. Безроговым для данного издания с немецким и шведским вариантами[498].
Собственноручные записки [о себе]
… Родился он в 1707 году, в ночь с 22 на 23 мая в 1 час утра, в самый расцвет весны, когда кукушка выкликает лето, как раз во время появления листвы и цветов. Этот, в то время единственный, сын своего отца был, так сказать, взращен им в саду, ибо отец и в Стенбрухульте [поселок в Юж. Швеции], как только сделался пастором, развел один из лучших садов в целой округе, с дивными деревьями и редчайшими цветами и проводил там все время, остававшееся у него от служебных обязанностей. Маленькому Карлу едва пошел пятый год, когда однажды отец взял его с собой в гости в Мекленес по прекраснейшей летней погоде. И вот, когда под вечер гости расположились на зеленой лужайке, пастор стал занимать общество, обратив его внимание на то, что каждый цветок имеет свое особое имя, и сообщая разные любопытные и достопримечательные вещи касательно растений; при этом он показывал корни сивца, лапчатки, орхидей и других цветов. Ребенок был совершенно этим захвачен: сие задело его за ту струну, которая всего сильнее была натянута в его душе. С того часу мальчик не давал отцу покоя, спрашивая беспрерывно об именах растений много больше, чем сколько отец мог ответить. Но, как водится у детей, он потом забывал названия, за что однажды ему сильно досталось от отца, который сказал, что больше никогда не станет сыну говорить имен растений, если он будет их забывать. С тех пор мальчик только об одном и думал, как бы ему получше запомнить имена, чтобы не лишиться своего первейшего удовольствия.
В 1714 году Карл был препоручен первому своему домашнему учителю Иоганну Теландру, который мало что смыслил в обучении детей.
В 1717 году Карл помещен в местную школу (trivialskola) в Вэксё, где необразованные, грубые и жестокие учителя и столь же варварские способы преподавания внушали детям такую охоту к наукам, что волосы у них становились дыбом…
В 1722 году Карл поступил в настоящие классы, освободившись таким путем, по принятому обычаю, от частных уроков, благодаря чему у него явилась еще большая возможность бегать от книги, ибо у мальчика не было другого удовольствия, как бродить среди цветов и узнавать растения. И так как ежегодно ему по нескольку раз приходилось ездить из Стенбрухульта в Вэксё, то, всматриваясь постоянно в цветы при дороге, он скоро был в состоянии сказать, где какой растет на всем этом пути длиною в пять миль.
В 1724 году Карл был переведен из низшей школы в гимназию, что дало ему еще большую свободу уклоняться от занятий, к которым он в прежние годы из-за жестокого обращения получил такую великую неохоту. Не все науки, однако, его отталкивали, хотя большая часть их в этой гимназии направлена была лишь к тому, чтобы приготовлять мало-мальски годных церковных проповедников. Так вот, если он был одним из последних в классе на уроках риторики, метафизики, морали, греческого и еврейского языка или богословия, то он, напротив, всегда был одним из первых по математике и особенно по естественным наукам. Бурсак раздобыл разные ботанические книги, читал их день и ночь и скоро знал их как свои пять пальцев…
Карло Гольдони
(1707–1793)
Венецианский драматург, один из классиков-реформаторов итальянской комедии. Работал в Италии, во Франции (с 1761 года жил в Париже), временами в Англии. В 1761–1772 написал первый вариант автобиографии (в виде серии автобиографических очерков). В конце жизни переработал эти очерки в единое произведение, которое в 1787 году опубликовал на французском языке. Через год Гольдони издал «Мемуары» и на итальянском – в собственном переводе. Подробные данные об авторе, его жизни и работах можно найти в периодических научных изданиях Studi Goldoniani и Problemi di critica goldoniana[499].
Мемуары Карло Гольдони, содержащие историю его жизни и его театра
… Я был общим любимцем. Няня находила, что я умный мальчик. Матушка занялась моим воспитанием, отец же взял на себя заботу развлекать меня. Он соорудил театр марионеток и сам управлял куклами, вместе с тремя или четырьмя из своих друзей. Мне было тогда четыре года, и эта забава казалась мне восхитительной. <… >
Я очень любил читать и легко усвоил грамматику, основы арифметики и геометрии. Но моим любимым чтением были авторы комедий. Я нашел их в большом количестве в маленькой отцовской библиотеке и постоянно читал их в свободное время, выписывая особенно нравившиеся мне места. Матушка была довольна, что я не занимаюсь ребяческими глупостями, и не обращала внимания на то, что я читаю.
… Когда мне исполнилось восемь лет, я решился сам состряпать комедию[500]. Первым лицом, кому я прочел мою пьесу, была моя няня; она нашла ее прелестной. Зато тетка стала смеяться надо мною, матушка одновременно бранила и целовала, а учитель утверждал, что я умен и находчив не по возрасту. Но удивительнее всего было то, что мой крестный отец, человек судейского звания, у которого было больше денег, чем знаний, ни за что не хотел поверить, что я сам написал эту пьесу. Он утверждал, что мой учитель просмотрел и исправил комедию, а тот возмущался этим подозрением. Спор был готов разгореться, как вдруг, к счастью, вошло третье лицо, которое примирило спорящих.
Это был аббат нашего дома, синьор Валле… Он видел, как я работал над пьесой, и был в курсе моих ребяческих занятий. Я просил его никому не говорить о них, и он сохранил мою тайну; теперь же он подтвердил мои таланты, заставив замолчать неверующего. <… >
Если читатель спросит меня, как называлась моя пьеса, я не смогу ему ответить, ибо, сочиняя ее, я даже не подумал о таком пустяке, как заглавие. Мне ничего не стоило бы сейчас придумать для нее любое название, но я предпочитаю рассказывать вещи так, как они есть, не прикрашивая их.
Эта комедия или, лучше сказать, эта детская шалость, облетела все дома, в которых бывала моя мать. С комедии сняли копию и послали ее отцу. <… >