Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 96)
В то время славилась иезуитская коллегия. Отец подал туда прошение, и меня приняли без всяких затруднений.
В Италии средняя школа устроена иначе, чем во Франции. У нас имеется только три класса: Начальной Грамматики, Высшей Грамматики или Словесности, в собственном смысле слова, и Риторики. Ученики, которые усердно занимаются, могут пройти курс в течение трех лет.
Я уже в Венеции прошел Начальную Грамматику и мог бы теперь приступить к Высшей. Но я потерял много времени, путешествие отвлекло меня от занятий и, кроме того, мне предстояло заниматься у новых учителей. Поэтому отец решил, что я начну свое ученье сызнова, и поступил совершенно правильно. Вы увидите сейчас, дорогой читатель, как в одно мгновенье [в Перудже] сбили спесь с венецианского грамотея, который не упускал случая похвастаться сочиненной им пьесой.
Учебный год был в полном разгаре. Меня встретили в младшем классе, как вполне подготовленного для старшего. Мне задали вопрос – я ответил скверно. Мне дали переводить – я что-то лепетал. Мне дали латинскую работу, – я наделал множество варваризмов и солецизмов. Надо мной начали издеваться; я стал посмешищем для своих товарищей; им доставляло удовольствие вызывать меня, причем я все время терпел поражения[501]. Отец был в отчаянии; я был удивлен и подавлен: мне казалось, что меня околдовали.
Приближалось время каникул. Нам предстояло написать работу, которую в Италии называют переводной латынью, так как это маленькое упражнение должно решить судьбу школьника и выяснить, можно ли его перевести в старший класс или нужно оставить на второй год в младшем. Мне следовало ожидать, в лучшем случае, второго исхода.
Решительный день наступил. Регент диктует, ученики пишут; все стараются выполнить работу как можно лучше. Я напрягаю все свои силы; я думаю о своей чести, о своей гордости, об отце, о матери. Я вижу, как мои соседи исподтишка поглядывают на меня и смеются. Facit indignatio versum [Негодование порождает стих – Ювенал]. Ярость и стыд воспламеняют меня; я перечитываю свой текст; чувствую, что голова моя свежа, работа идет легко, память не изменяет мне. Я кончаю работу раньше других, запечатываю ее, отдаю учителю и ухожу, довольный собой.
Через неделю собирают всех учеников, чтобы объявить им заключение коллегии. Первое постановление: «Гольдони переводится в старший класс». Весь класс издает восклицание, слышатся нелестные замечания по моему адресу. Мой перевод читают вслух; в нем не оказывается ни одной грамматической ошибки[502]. Регент подзывает меня к кафедре; я встаю с места, чтобы подойти к нему. Но тут я вижу в дверях отца и бросаюсь в его объятия. <… >
Жан-Жак Руссо
(1712–1778)
Жан-Жак Руссо – философ, писатель – представитель сентиментализма и композитор, музыковед; один из крупнейших деятелей французского Просвещения. Его философия оказала большое влияние на развитие современной политической, социологической и педагогической мысли.
Родился в Женеве, его отец был часовщиком и учителем танцев, мать умерла при родах. В юности вел скитальческую жизнь, затем на некоторое время обосновался в Париже, где завоевал известность своими сочинениями. Первыми из принесших ему успех были «Рассуждение о науках и искусствах» (1750) и остро критиковавшее современное общество «Рассуждение о неравенстве» (1753). В 1761 г. им был опубликован сентиментальный роман «Юлия, или Новая Элоиза», в 1762 – трактат «Об общественном договоре», имевший подзаголовок «Принципы политического права», и в этом же году роман-трактат «Эмиль, или О воспитании», в котором, продолжая критику современного ему общества, Руссо излагал свои педагогические взгляды.
Две части «Исповеди» Руссо были в основном закончены в 1766– 1769 гг., (опубликованы после смерти автора в 1782–1789 гг.). Это его сочинение единодушно считается началом автобиографического жанра в новоевропейской литературе. Автор ставит в ней грандиозную по масштабам и небывалую по своей революционности задачу: на примере бескомпромиссной правды о себе и событиях своей жизни обнажить природу человека вообще. Своеобразными дополнениями к «Исповеди» стали два других сочинения Руссо: «Диалоги: Руссо судит Жан-Жака» (1775–76) и «Прогулки одинокого мечтателя» (1777–78), также опубликованные посмертно.
В период Великой французской революции Руссо почитался якобинцами как самый выдающийся философ, поэтому в 1794 г., через 16 лет после смерти, его останки были перенесены в Пантеон и погребены рядом с другими национальными героями Франции[503].
Исповедь
Intus et in cute[504]
Я предпринимаю дело беспримерное, которое не найдет подражателя. Я хочу показать своим собратьям одного человека во всей правде его природы, – и этим человеком буду я.
Я один. Я знаю свое сердце и знаю людей. Я создан иначе, чем кто-либо из виденных мною; осмеливаюсь думать, что я не похож ни на кого на свете. Если я не лучше других, то по крайней мере не такой, как они. Хорошо или дурно сделала природа, разбив форму, в которую она меня отлила, об этом можно судить, только прочтя мою исповедь.
Пусть трубный глас Страшного суда раздастся когда угодно, – я предстану пред Верховным судией с этой книгой в руках. Я громко скажу: «Вот что я делал, что думал, чем был. С одинаковой откровенностью рассказал я о хорошем и о дурном. Дурного ничего не утаил, хорошего ничего не прибавил; и если что-либо слегка приукрасил, то лишь для того, чтобы заполнить пробелы моей памяти. Может быть, мне случилось выдавать за правду то, что мне казалось правдой, но никогда не выдавал я за правду заведомую ложь. Я показал себя таким, каким был в действительности: презренным и низким, когда им был, добрым, благородным, возвышенным, когда был им. Я обнажил всю свою душу и показал ее такою, какою ты видел ее сам, всемогущий. Собери вокруг меня неисчислимую толпу подобных мне: пусть они слушают мою исповедь, пусть краснеют за мою низость, пусть сокрушаются о моих злополучиях. Пусть каждый из них у подножия твоего престола в свою очередь с такой же искренностью раскроет сердце свое, и пусть потом хоть один из них, если осмелится, скажет тебе: «Я был лучше этого человека»[505].
Я родился в Женеве в 1712 году, от гражданина Исаака Руссо и гражданки Сюзанны Бернар. Так как из весьма незначительного состояния, разделенного между пятнадцатью детьми, отец мой получил ничтожную долю, то существовал он исключительно ремеслом часовщика, в котором был очень искусен[506]. Богаче была моя мать, дочь пастора Бернара[507]. Она была одарена умом и красотой. Не без труда добился отец мой ее руки. Они полюбили друг друга чуть ли не со дня рождения; детьми восьми-девяти лет они каждый вечер гуляли по Трейлю[508]; в десять лет они уже не могли расстаться. Чувство, порожденное привычкой, было укреплено в них симпатией, согласием душ. Оба от природы нежные и чувствительные, они ожидали только мгновения, когда им откроется их склонность друг к другу, или, лучше сказать, это мгновение поджидало их, и каждый из них бросил свое сердце в раскрывшееся сердце другого. Судьба, которая, казалось, шла наперекор их страсти, только еще более разжигала ее. Влюбленный юноша, не имея возможности добиться своей возлюбленной, изнывал от горя; она посоветовала ему отправиться в путешествие, чтобы забыть ее. Он странствовал напрасно и вернулся еще более влюбленным, чем раньше. Ту, которую любил, он нашел нежной и верной. После этого испытания им оставалось только любить друг друга всю жизнь; они поклялись в этом, и небо благословило их клятву.
Габриэль Бернар, брат моей матери, влюбился в одну из сестер моего отца; но та соглашалась выйти за него замуж только при том условии, чтобы брат ее женился на его сестре. Любовь уладила все, и обе свадьбы состоялись в один и тот же день. Таким образом, мой дядя оказался мужем моей тетки, и дети их приходились мне двоюродными братьями и сестрами вдвойне. В конце года у каждой четы родился ребенок. Потом им пришлось расстаться.
Мой дядя Бернар был инженером; он отправился служить в Империю, и в Венгрии, под начальством принца Евгения[509], отличился при осаде Белграда и в сражении под его стенами. Отец после рождения моего единственного брата уехал в Константинополь, куда его пригласили, и сделался там часовщиком при серале. В его отсутствие красота моей матери, ее ум, ее таланты[510] привлекли поклонников. Самым ревностным из них был г-н де Клозюр, французский резидент. Верно, страсть его была сильна, если по прошествии тридцати лет я видел, что он растроган, говоря со мною о ней[511]. Моей матери защитой служила не только добродетель, – она нежно любила мужа; она попросила его скорей вернуться. Он бросил все и вернулся. Я был печальным плодом этого возвращения: я родился через десять месяцев, слабый и хворый. Я стоил жизни моей матери, и мое рождение было первым из моих несчастий.
Мне осталось неизвестным, как отец мой перенес эту потерю, но я знаю, что он остался безутешен. Он думал снова увидеть ее во мне, будучи не в силах забыть, что я отнял ее у него; когда он целовал меня, то по его вздохам, по его судорожным объятьям я чувствовал, что к его ласкам примешивается горькое сожаление, но от этого они становились еще нежней. Когда он говорил мне: «Жан-Жак, поговорим о твоей матери», я отвечал ему: «Значит, мы будем плакать, отец», и эти слова вызывали у него слезы. «Ах! – говорил он со стоном, – верни ее мне, утешь меня, заполни пустоту, которую она оставила в моей душе. Любил ли бы я тебя так сильно, будь ты только моим сыном?» Через сорок лет после ее смерти он скончался[512] на руках второй жены, но с именем первой на устах и с ее образом в сердце.