Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 92)

После того как я родилась, моя мать сказала, что хочет растить меня одна, без помощи других женщин, как имела обыкновение в случае с другими своими чадами. Так она и сделала; так что я не взяла ни капли молока от другой женщины, кроме своей матери. Мне очень хорошо помнится, что даже когда мне было пять лет, и тогда еще я брала материнскую грудь. Все это она делала из-за решения не иметь другого ребенка. После того как я родилась, она стала молить Господа о том, чтобы он не давал ей нового ребенка, потому что была слишком измождена уходом за уже родившимися. Но Господь, который очень хорошо знает, что для нас лучше, не внял ее мольбам. И чтобы испытать ее покорность, притом, что я была пятой, послал ей других двух чад. Когда она почувствовала, что беременна, она была сильно огорчена, хотя всегда оставалась покорной воле Божьей. Несколько позже она отдалила меня от себя, чтобы обо мне заботились мои старшие сестры, и в особенности одна добродетельная девушка, которая также выросла в нашем доме.

Насколько мне помнится, в возрасте пяти лет я уже знала четыре молитвы[486], которым научила меня моя мать, и меня сажали учиться писать по христианским текстам, которые сказалась на моем воспитании больше, чем что-либо иное. Мне кажется, я могу сказать со всей правдивостью, что, еще до того, как я научилась ясно говорить обо всем, Господь вселил в меня равнодушие ко всему земному в этой жизни, и не было вещи, о которой я могла бы сказать кому-то, что она моя. Лишь в этом я находила покой.

Так как я осталась без опеки моей матери, я начала терять все то доброе, чему научилась от нее, пока она воспитывала меня. В нашем доме было много прислуги, и все жили как одна большая семья, и потому были девочки, с которыми мы веселились и озорничали; ведь все были моего возраста, с небольшой разницей, и они не причиняли мне вреда, кроме одной сиротки, которую вырастила хозяйка соседнего дома и которая приходила к нам в дом вместе с другими озорничать. Мне, как я уже сказала, исполнилось пять лет. Эта соседская девочка была старше меня; ей было семь лет. Мои сестры проявляли уже благоразумие, поскольку были уже большими. Те же две, которые родились после меня, были еще слишком малы. Я начала в этой компании девчонок терять и упускать все те добрые наклонности, которые имела, поскольку научилась злословить и ругаться и говорить некоторые слова, которые были не очень приличными. В играх и шалостях, которыми занимались все мы, маленькие девочки, без здравого смысла и понимания, я все растеряла, поддаваясь своим страстям, которые лишь усиливались с возрастом. Как это ни печально, когда мне исполнилось десять лет, я была такой озорной и веселой в этих играх и шалостях, что хуже некуда. Но это было потерянное время, потраченное впустую, и тем самым у Бога были связаны руки помочь мне и пролить мне свет разума, чтобы постичь это и понять, какую ничтожную жизнь я избрала на свою погибель.

Мне кажется, что я могу сказать, что в те десять или одиннадцать лет, которые я провела в такой жизни, в которой было больше животного, чем разумного человеческого начала, я не достигла такой сознательности, чтобы понять, что я оскорбляла Бога теми дурными делами, которые совершала. Я даже не знала, что существует Бог, рай и ад, – так велико было тогдашнее мое невежество…

Итак, я говорю о дурных привычках и наклонностях, которые у меня были: злословие, брань и склонность к некоторым столь недостойным играм, что хуже некуда, – та девочка-сиротка, о которой я сказала, причинила мне много вреда, поскольку была настоящим бесенком в своих шалостях. Но это было не что иное, как мое дурное естество и мои необузданные страсти. Благословен Бог, что столько ждал меня и терпел с великим милосердием, тогда как мог покинуть меня и бросить меня в ад. Во мне было много низкого и дурного, потому что преобладала во мне гордыня. Когда мне шел одиннадцатый год, кажется, я уже различала добро и зло из всего того, что видела и слышала, и исходя из этого старалась не делать того, что не хорошо, в присутствии людей благоразумных и рассудительных. Стало быть, я понимала, что это было не хорошо, а плохо.

В это время Бог забрал моего отца, и, хотя он послал мне тяжкое испытание видеть, как тот умирает, но не настолько, чтобы привнести изменения в мою бесшабашную и ничтожную жизнь. Моя мать нисколько не перестала заботиться обо мне, хотя и была так занята, потому что велика была ее любовь ко мне. Она прилагала большое усилие к тому, чтобы я исповедовалась и готовилась к причащению в дни богородичных праздников. Я противилась этому, потому что не находила в себе склонности ко всему этому и даже не знала, как исповедоваться. Я послушно ходила на исповедь, но не помню, чтобы ходила когда-нибудь также и причащаться. Мать усердствовала, давая мне уроки, чтобы я научилась читать, но поскольку я не прилагала стараний, то так и не научилась до поры до времени.

Помимо шалостей, о которых уже было сказано, большую часть времени я проводила за помолом муки и переносила камни или другие тяжелые вещи, бегая с ними из одного места в другое до такой усталости, что больше я уже и не могла. И не имела другого развлечения, кроме этого, и тех, о которых я сказала. Впрочем, то, о чем я только что говорила, больше похоже на испытание, чем на развлечение, потому что этим, как кажется, божественная сила мне давала понять, что крест, который я понесу через всю свою жизнь, будет очень тяжким, в чем я теперь уже и убедилась, ибо крест, который я несла и несу, очень тяжел. Спасибо Господу, что всегда принимал меня согбенной под грузом непрерывных страданий, и это поистине благодеяние, которое я во многом заслужила.

К тому времени, как мне исполнилось одиннадцать лет, уже тогда мне стало нравиться то, чего я до этого не делала и о чем даже не думала, – тщательно наряжаться, чтобы хорошо выглядеть. И то, что я не растрачивала свое время на это пустое занятие, было не моей заслугой, а моей матери и моих сестер, потому что никогда я не видела, чтобы в доме кто-нибудь подавал пример этого тлетворного и вредоносного занятия бедных женщин. И хотя в те годы я была такой испорченной, никогда не доходили до меня вещи, которые происходили в свете. И касательно нарядов и украшений, которые в нем использовались, – никогда у меня не было склонности и интереса к таким вещам, ибо я всегда к ним имела великое отвращение; я не говорю только о том, чтобы использовать их самой, но и даже видеть их на других людях (что мне было неприятно), поскольку всегда я понимала, сколь напрасным оказывается время, которое некоторые люди тратят на свою внешность и наряды только для того, чтобы выглядеть хорошо и угождать тем, кто их видит. Потому, когда я говорю о том, как следила за своим внешним видом, в особенности за волосами, которые в этом возрасте у меня были уже очень красивые, следует признать, что мне не хватало разума, чтобы понять, что само по себе это было плохо.

Мне помнится, что, как я уже сказала, вместе с другими девочками моего возраста мы озорничали. Но никогда я не общалась ни с кем из мужского пола, потому что они всегда вселяли в меня не знаю какой страх и ужас, так что это заставляло меня убегать как можно скорее всегда, когда мне представлялся случай говорить с каким-нибудь мужчиной; впрочем, такое случалось очень редко, поскольку я всегда пребывала в одиночестве. <… >

Однажды вечером я вышла из комнаты моей матери во двор и стала молоть муку. Тут ко мне подошли мои сверстницы, как обычно по вечерам, молоть муку. Я была мельником. Мы все находились у стены, которая окружала двор. Одна из тех, которые меня окружали, не знаю как, сделала мне больно. Я, будучи плохо воспитанной, заругалась на нее, но не успела я произнести слова, как Бог послал на меня луч. И хотя он казался обычным лучом, для меня он был не чем иным, как лучом света, который Господь послал в мое сердце. Луч упал посреди всех, с кем я была рядом, и, хотя он оставил всех нас распластанными по земле, он не причинил никому вреда. Он прошел через угол стены и через отверстие, которое он проделал, ушел в даль и убил животное, которое находилось в поле недалеко от этой же стены.

О Боже! Сколь ясно и отчетливо Он показал мне свое величие, ведь так же, как Он отнял жизнь у этого животного, Он мог с большей справедливостью лишить жизни меня! Ведь я не служила Ему ничем, кроме как оскорблением, и Он мог отправить меня в пропасть ада. Да воздастся бесконечная благодарность столь безмерным доброте и милосердию, которые Он проявляет к тем, кто заслуживает тысячи адских мук за свои[487] великие низости и прегрешения!

После того как прошел страх и испуг, который был ужасен, мы поднялись с тех мест, где лежали поверженные и ошеломленные тем лучом. Я, не обращая ни на кого внимания и ни с кем не разговаривая, пошла в залу, где были моя мать и мои сестры. И, проходя по лестнице, я натолкнулась на демона, который сидел на первой ступени в человеческом обличье совсем раздетый и похожий на мулата. Он покусывал свою руку. Как я увидела его, он сразу поднял палец, будто угрожая мне, и сказал мне: «Ты моя. Никуда тебе не уйти из моих рук». Я увидела это скорее внутренним зрением души, чем глазами тела[488]. Его слова зазвучали у меня в ушах, и я услышала, как они были произнесены. Но с помощью и при поддержке Его, который все может и который есть Бог, я смогла превозмочь себя и продолжить путь, пока не вошла в залу, где находилась моя мать.