Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 90)
Мальчик из благородного семейства Э. Гиббон, окруженный гигантскими фолиантами; подмастерье Руссо, тративший все деньги на книги и не брезговавший ради этого мелким воровством; ученик печатника Франклин, экономивший на еде и читающий в перерывах между работой злободневные политические памфлеты, жуя при этом сухари; шевалье Шатобриан с его романами и восточными сказками – одним словом, «человек читающий» – вот собирательный образ юного существа эпохи, справедливо названной веком Просвещения.
Почти все наши авторы, единодушно проклиная школу, были тем не менее (за редким исключением) учениками «с первой скамьи». Образование большинства было классическим, а уровень владения латинским и греческим языками – чрезвычайно высок: Де Квинси к 15 годам свободно говорил и писал стихи на греческом, Кольридж, Шатобриан – на латыни и родных языках (хотя последний и признавался в трудностях с чтением на первых порах). Сомервиллю было невозможно угодить в преподавании языков, его постоянно не удовлетворяли методики и уровень знаний наставника. Дж. Вико был фанатично предан изучению логики, а Гиббон – истории. Заметно также увлечение молодых людей XVIII в. естественными науками – медициной, анатомией, ботаникой, математикой.
Другая их особенность – стремление к самовыражению в творчестве. Наиболее распространенной его формой была поэзия, которой увлекались как аристократы, так и ремесленник Б. Франклин, пробовавший себя и в злободневной политической прозе. Руссо с одинаковым жаром предавался «механическим искусствам» – мастерил игрушки и повозки, изготовлял марионетки – и сочинял проповеди в подражание взрослым. Законная гордость успехами в типографском искусстве сквозит в автобиографиях Хэнсэрда и Франклина. Творческий склад и живость воображения проявлялась также в увлечении театром и музыкой. Упоминаний об этих сторонах детской натуры мы почти не встречаем в XVII в.
Индивидуализм и жажда самоутверждения, присущие годам отрочества и юности, в XVIII в. также находят новые формы выражения: наряду с извечным соперничеством детей в силе и ловкости, с драками, перебранками и коварными проделками, мы встречаем у наших авторов воспоминания об ораторских состязаниях, теологической и научной полемике в школах, университетах, риторических и философских обществах. Нередко при этом не столь важен был предмет полемики, сколько победа в поединке. Так, Бенджамен Франклин азартно спорит с товарищем о женском образовании не потому, что уверен в его необходимости, а потому, что хочет во что бы то ни стало одержать верх. И все же сами интеллектуальные формы, в которые облекается это соперничество, симптоматичны и представляются яркой чертой эпохи.
Заметно также и проявление очень раннего интереса к политике у ряда наших авторов (Хэнсэрд, Сомервилль, Гиббон), обусловленное, несомненно, активной вовлеченностью в нее взрослых, окружавших ребенка. Чего стоит, например, признание Э. Гиббона, что одно из самых ранних воспоминаний его детства – имена соперников его отца в предвыборной борьбе!
Таким образом, в эпоху Просвещения радикально меняются как подходы к детству, отрицающие средневековую религиозную парадигму, так и сами дети. Пора детства осмысляется прежде всего как путь к самому себе – к уверенной в собственных силах, разумной, универсально образованной и творческой личности, неповторимой в ее индивидуальных чертах. При этом детство расценивается как важнейший этап, на котором закладываются все основные свойства человеческой натуры. Э. Гиббон назвал взросление ребенка еще и продвижением к свободе: «Свобода есть первая потребность нашего сердца… первый дар нашей натуры… мы становимся свободнее, подобно тому, как становимся старше». Как и многие мыслители Просвещения, под истинным освобождением человека он подразумевал его способность независимо осуществлять свой жизненный выбор, руководствуясь разумом. Эта мысль перекликалась с призывом И. Канта: «Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-нибудь другого… Имей мужество пользоваться собственным умом!»
Трактовке детства в XVIII в. свойственны диалектичность и историзм: главное внимание обращается на непрерывность развития человеческой личности и ее противоречивую природу, при этом перспективы ее совершенствования оцениваются весьма оптимистично.
Мария де Сан-Хосе
(1656–1719)
Сочинение мексиканской (новоиспанской) монахини августинианского ордена Марии де Сан-Хосе (в миру Хуаны Паласио) было написано по частям в 1703 и последующие годы по просьбе ее духовного отца и исповедника Пласидо де Олмедо и выдержано в жанре духовной автобиографии. Это вызывало две основные особенности изложения. Во-первых, автор, в силу доминирования внешней мотивации и периодического контроля над ходом работы со стороны духовника, была ограничена в выборе тем повествования. В тексте встречаются оговорки, указывающие на то, какие требования или пожелания предъявлялись с его стороны к общей направленности и конкретному содержанию автобиографии; имеются и прямые обращения к духовному отцу. Во-вторых, в сочинении явно преобладает морально-этический пафос. Собственно, как и всякая исповедь, данное сочинение изначально нацелено на покаяние в совершенных грехах, а также на поиск истоков человеческой греховности. Эта сторона здесь однозначно доминирует над анализом позитивных аспектов духовного опыта. В силу сказанного, оценки, даваемые автором тем или иным действиям, совершенным ею в прошлом, даже более ярко характеризуют ее мировоззрение и личность в целом, чем сами эти действия. В ряде случаев такие оценки могут удивить современного читателя, тогда как действия, намерения и помыслы, подвергаемые автором осуждению с точки зрения критерия греховности, представляются нам естественными.
В особенности это касается периода детства Хуаны. Так, монахиня вспоминает, как примерно в одиннадцать лет ей стало нравиться наряжаться и уделять внимание своему внешнему виду. И это видится нам сейчас вполне естественным явлением, необходимым, даже немного запоздалым модусом развития девочки. Однако вслед за этим признанием монахиня обрушивает шквал критики на тягу женщин к красивым нарядам и украшениям; и любопытно, что при этом она отчасти проецирует свои новые воззрения со всем комплексом глубоких морально-этических оценок на себя – одиннадцатилетнюю девочку. Неправдоподобность такого переноса системы ценностей на детский возраст оттеняется лишь тем фактом, что сама эта система была в высшей степени характерна для испанского мира в ту эпоху, когда жила Мария де Сан-Хосе. Речь идет о средневековой по существу и христианской по истокам и содержанию системе ценностей, надежнейшим оплотом которой на рубеже XVII–XVIII вв. выступала Испания со своими колониями, – системе, опиравшейся по преимуществу на те страницы Священного Писания, где, к примеру, в укор женщинам ставилось заплетение кос.
В рассказе Марии де Сан-Хосе мы сталкиваемся с несколькими разрозненными впечатлениями и сценами ее детства. Но это не мешает выстроить целостный образ впечатлительной и ранимой девочки, большую часть сознания которой занимают фигуры отца, матери, старшего брата. На первом плане фигура отца, образ которого в значительной степени идеализирован, и утрата которого травмировала Хуану даже больше, чем она сама признается в этом. Смерть отца можно рассматривать как основной фактор, предопределивший духовную биографию рассказчицы. По-видимому, именно внутренний диалог девочки с отцом, молитва за него стимулировали ее добровольный уход от мира. Не менее ярок абсолютно идеализированный образ матери, которую девочка потеряла также в раннем возрасте. Пример матери, несомненно, сыграл решающую роль в выборе духовной модальности поведения и ориентации сознания её дочери.
Язык, которым написана духовная автобиография сестры Марии, прост и, как правило, исчерпывается стандартной бытовой и церковно-канонической лексикой. Орфография, что необходимо отметить, в обоих случаях слабая: по существу, речь идет об относительной неграмотности автора и небрежности рукописи[477]. Крайне примечательно, что стилистика текста и, соответственно, уровень его сложности меняется при переходе автора от рассказа о своем прошлом к рассуждениям этического или отвлеченного свойства. В последнем случае в тексте появляются нехарактерные для обычной авторской речи усложненные обороты и церковно-канонические штампы; и это неоспоримо свидетельствует о наличии двух разных слоев в сознании автора: обывательского и религиозного, или же – с другой точки зрения – естественного и наносного. Обращаясь к психоаналитическому языку, можно сказать, что два эти слоя соответствуют двум формам идентичности, или самотождественности, – Эго и Супер-Эго. И здесь мы сталкиваемся с самым непосредственным выражением конфликта между двумя этими составляющими человеческой личности: Эго действует и вспоминает, Супер-Эго судит и оценивает[478].
[Духовная автобиография]
Среди великих милостей, которые Господь Бог наш оказал мне – и одна из самых больших милостей, – то, что я была внучкой и дочерью истинных христиан. Мне помнится, хотя тогда я была тяжело больна, что я слышала, как моя мать говорила, будто мои дедушки и бабушки, все четверо, были