Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 81)
Первый свет, засиявший в моем младенчестве в его простой и невинной чистоте, полностью угас: настолько, что мне пришлось постигать его снова. Спросите вы меня, как он угас? Истинно, благодаря привычкам и поведению людей, которые, подобно противным ветрам, задули его; окружению несчетного количества вещей, грубых, низменных и недостойных… Все помышления и слова людей были о других предметах. Они все ценили новые вещи, о которых я даже не помышлял. Я был чужим незнакомцем среди них; я был мал и уважал их мнение; я был слаб и легко поддавался их примеру; также и амбициозен и желал заслужить их одобрение…
Мысли ближе всего к мыслям и обладают самым сильным влиянием… Когда я начал говорить и ходить, ничто не стало мне близко, кроме того, что являлось в их [других людей] мыслях… Ничто не существовало, если о нем не говорили. Итак, я стал среди товарищей своих игр ценить барабан, красивую куртку, пенни, раскрашенную книгу и т. п., когда раньше и не мечтал о подобных сокровищах…
Таким образом, поглощенный несчастной пучиной глупой болтовни и бессмысленных безделушек, с тех пор я жил в окружении фантазий и теней, подобно блудному сыну, питаясь отрубями вместе со свиньями. Безутешной пустыней, усеянной колючками и бедами, или еще хуже был мир: пустошью, покрытой праздностью и игрой, лавками, рынками и тавернами. Что касается церквей, то они были непонятными предметами, а школа – бременем, так что в мире не было ничего, что стоило бы иметь, чему радоваться, кроме развлечений и игр, что тоже было лишь фантомом и через некоторое время забывалось. Так, я полностью забыл все добро, милость, утешение и спасение, каковые составляют блеск славы Господа, и из-за того, что их не было, я Его не знал…
Однажды, помню (я думаю, в то время мне было около четырех лет), я так рассуждал наедине с собой, сидя в маленькой дальней комнате бедного дома моего отца: «Если есть Бог, конечно, он должен быть бесконечно добр… И если Он бесконечно добр и совершенное Существо по своей Мудрости и Любви, конечно, Он должен делать самые славные дела и давать бесконечные сокровища, так почему же я так беден? Почему так скудно и незначительно мое состояние, почему я пользуюсь столь малыми и сомнительными утехами?» Я думал, что не могу признать его Господом по отношению ко мне, если его силы не направлены к моему прославлению. Я не знал тогда ни души, ни тела… все они были потеряны и не существовали для меня…
Иногда, когда я был один и сидел без дела, моя душа внезапно обращалась к себе и, забывая в целом мире все, что видели мои глаза, уносилась вдаль к земным пределам, и мысленно я погружался в глубокие раздумья: где кончалась земля? окружали ли ее стены или резкие обрывы? или сойдутся ли когда-нибудь небеса с землей, и края земли и неба станут так близко, что человек с трудом будет проползать между ними? Что бы я ни предположил, было неутешительным, и мой ум, обремененный этим, быстро уставал. Также [я задавался вопросом], что поддерживает землю (ибо она тяжела) и удерживает ее от падения – колонны или темные воды? И если что-нибудь из этого, то что поддерживает их и что в свою очередь последнее – чему я не видел конца. Мало думал я о том, что Земля круглая, а мир полон красоты, света и мудрости. Когда я об этом узнал, то понял по совершенству работы, что она принадлежит Богу, и был удовлетворен и возрадовался. Мысль о людях по другую сторону Земли, о полях и цветах, с другим солнцем и другим днем, весьма сильно нравилась мне, но еще больше, когда я узнал, что то же самое солнце, которое служило им ночью, служит нам днем.
Иногда я взлетал выше звезд и думал, где граница небес и что за ними. Этому вопросу я нигде не находил удовлетворения. Иногда мои размышления приводили меня к Сотворению мира, ибо к этому времени я уже слышал, что мир, который я сначала полагал вечным, имел начало. Каковым тогда было это начало и что было его причиной, почему оно не случилось раньше и что было до него? Вот что я страстно желал знать… К этому я так горячо стремился, что считал все золото и серебро мира грязью по сравнению с удовлетворением любого из этих вопросов. Иногда мне было интересно, почему люди не сотворены крупнее, чем они есть. Я бы желал видеть человека большим, как великана, великана величиной с замок, а замок – не меньше небес…
Тем временем меня иногда, хотя и редко, посещали и вдохновляли новые и более смелые желания того блаженства, которые природа нашептывала и предлагала мне. Всякая новая вещь возбуждала мое любопытство и будила мои ожидания. Я помню, как однажды меня в первый раз привели в блестящий и великолепный обеденный зал и оставили там одного, я обрадовался при виде золота и пышности и резных фигур, но, когда все утихло и нигде не было слышно движения, мне разонравилось, и я ушел разочарованный. Но потом, когда я увидел его полным лордов и леди, музыки и танцев, место, которое однажды, казалось, не отличалось от необитаемой норы, приобрело занимательность, приятность и в нем не осталось ничего от [прежней] скуки…
В другой раз сгущавшимся и грустным вечером, когда я оказался один в поле, все замерло и стихло, и невообразимые тоска и ужас нашли на меня. Бесплодность и безмолвность места удручали меня; его ширь пугала; [слетевшиеся] из самых дальних концов земли страхи окружили меня. Откуда я мог знать, что внезапно с Востока не придут опасности и не свалятся на меня из неведомых краев за морями? Я был слабым и маленьким ребенком и забыл, что на свете существуют живые люди. Но одновременно что-то близкое к надежде и упованию несло мне успокоение с каждого края [поля]. Этот случай показал мне то, что меня заботит весь мир…
Когда я слышал о каком-нибудь новом королевстве за морями, свет и слава его сразу нравились мне, сознание этого поднималось во мне, и я был удивительным образом обогащен. Я входил в него, видел его товары, редкости, ручьи, поля, богатства, жителей и становился владельцем этого нового пространства, как будто его приготовили для меня, до такой степени я возвеличивался и наслаждался им. Когда читали Библию, мой дух витал в других эпохах. Я видел их блеск и величие, землю Ханаана, израильтян, вторгающихся в нее, древнюю славу аморитян… все это проникало в меня, и Бог в том числе. Я видел все и все чувствовал столь живо, как будто к этим местам не существовало другого пути, кроме только духовного…
Когда я слышал какие-либо новости, я принимал их с величайшей жадностью и радостью, ибо мои ожидания пробуждались надеждой на то, что счастье и то, чего я жаждал, скрыты в них. Как вы знаете, счастливые вести издалека приносят нам наше спасение, и я не обманулся. В Иудее убили Иисуса, а из Иерусалима пришло Евангелие. Когда я однажды узнал об этом, я полностью уверился, что каждое государство хранит подобные чудеса и причины для радости, хотя то первое известие является их источником. Как первые плоды, оно было залогом того, что я получу из других стран… Таким же образом, когда мне открывалось какое-либо собрание редкостей или тайны химии, геометрии или физики, я усердно изучал их, но, когда распознавал их до конца и видел, что не в них мое счастье, я начинал их презирать…
Среди других предметов на меня напало бесконечное желание получить книгу с Небес. Ибо, заметив, что все здесь на земле носит незатейливый и поверхностный характер, я заключил, что пути к счастью известны только в среде ангелов, и, если я не получу знания от них, я никогда не смогу быть счастлив. Эта жажда преследовала меня долгое время, пока наконец я не понял, что Бог ангелов уже позаботился обо мне и предупредил мои желания. Ибо Он послал книгу, которая была мне так нужна, прежде, чем я родился… Вы не можете себе представить, какие богатства и наслаждения я предвкушал в ней. Она должна была стать кладезем редкостей, диковин и чудес, занять силы моей души…
Это привело меня к двум вещам: изучению предмета, содержащегося в Библии, и постижению пути, каковым она ко мне пришла. Что касается предмета, я нашел там все добрые вести, которых алкала моя душа, когда искала новостей; что касается путей, я понял, что мудрость Божия несравненно больше моей…[451]
Жанна Мария Бувье де ла Мотт Гюйон
(1648–1717)
Дочь королевского прокурора Клода Бувье сеньора де ла Мотт-Вергонвиль и Жанны Ле Метр де Мезонфор родилась в 1648 г. в Монтаржи. Детство провела в различных монастырях, а в 1664 г., в 15 лет, ее выдали замуж за 38-летнего богача Жака Гюйона. Жанна Мария впервые увидела своего жениха за два дня до свадьбы. От их союза, который не был счастливым, родилось пятеро детей. Двое из них умерли от оспы. Мадам Гюйон увлекалась чтением романов и мистической литературы. В 1671 г. она встретилась с монахом ордена Варнавитов отцом Лакомбом и стала пылкой сторонницей проповедуемого им учения испанца Мигеля Молины, называемого «молинизм», или «квиетизм» (от латинского quiеtus – спокойный, безмятежный). Основная особенность этого направления – учение об абсолютном покое души, т. е. о подавлении в ней всяких мыслей, чувств и желаний, так как только в состоянии полной пассивности душа бывает открыта для таинственного воздействия Бога и соединения с ним. Созерцание не зависит от молитвы, так как всякое усилие ума уводит от идеи о том, что душа принадлежит Создателю. После смерти мужа в 1676 г. мадам Гюйон сама становится проповедницей квиетизма. С 1681 по 1685 г. она путешествовала по Савойе, Пьемонту и юго-востоку Франции, проповедуя свои мистические идеи «чистой любви». Мадам Гюйон написала ряд религиозных сочинений, а в 1688 г. принялась за воспоминания. Религиозную деятельность она продолжила и в Париже, за что была арестована и посажена в Бастилию, где уже два года находился и отец Лакомб. Но благодаря своей подруге, герцогине де Бетюн, которая была близка с мадам де Ментенон, супругой Людовика XIV, в следующем году мадам Гюйон вышла на свободу. В Париже она познакомилась с другим сторонником квиетизма, воспитателем дофина Франсуа Фенелоном. Они вместе организовали при дворе детскую группу своих учеников. Покровителем группы выбрали святого Михаила, и детей стали называть «мишленами». В группе были свои правила и своя иерархия. Но квиетизм способствовал небрежению к общим обязанностям и правилам послушания. Это не понравилось мадам Ментенон, и Жанна де Гюйон покинула столицу, продолжая активную переписку с Фенелоном. В 1694 г. комиссия во главе с епископом Боссюэ осудила ее учение и запретила мадам Гюйон менять место жительства и проповедовать. Она ослушалась этого решения и была вторично отправлена в Бастилию, где просидела до 1703 г. После освобождения она обосновалась в имении своего сына в Блуа, где до самой смерти вела тихую, уединенную жизнь. Мадам Гюйон скончалась в 1717 г. в возрасте 69 лет. Она оставила много произведений. Ее собрание сочинений насчитывает 48 томов, среди них такие работы, как «Ежедневные христианские размышления», «Легчайший способ молиться», «Толкование на несколько книг Ветхого и Нового Завета», «Беседы» и т. п. [452]