Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 80)
Наступила ночь; без сна я работал всю ночь напролет, так как я уже понял, что мой хозяин имел крутой нрав и нещадно бил своих работников, если они позволяли мельнице хоть на минуту работать вхолостую. Я скоро добился того, что стал так хорошо обходиться с мельницей, что работники покидали нас один за другим. Но редко проходила ночь без того, чтобы кто-либо из них не получал удары. Так что я каждые четыре недели имел разных напарников. Я продержался у него четыре года, хотя моя спина никогда не заживала до конца, так как, если я заставлял мельничный звонок звонить всего три раза, он лупил меня до крови. Однако я совсем и не помышлял о бегстве. Я полагал, что я должен был быть благодарен ему, несмотря на все побои, и я несмотря на его тяжелую руку продолжал оставаться у него, пока наконец мой хозяин не прибил до смерти одного своего работника, который осмелился ему возражать. С того момента меня стал преследовать страх, что меня постигнет та же судьба, и я помалкивал, когда он отказывался платить мне тяжело заработанное мною вознаграждение. Платье я имел. За это я всегда благодарил небеса: у него я узнал веру и принял святое Причастие [Автору было тогда около 14 лет. –
Теперь все мои мысли постоянно устремлялись к Швейцарии, и только по следующей причине я не осуществил это свое намерение. В то время когда я один сезон работал на мельнице на Неккаре в Хайльбронне, у меня был верный друг, австриец, которой подбил меня на то, чтобы отправиться с ним в Вену, где мы с ним получим работу, за которую нам заплатят еще больше, чем в Швейцарии. И так как я полагал, что мне нечего терять, я наконец решился и пообещал идти вместе с ним.
Мы начали наш путь: мы шли в Гюнцбург, откуда намеревались спуститься по Дунаю вниз до самой Вены. Было 16 августа 1652 года, когда мы достигли Вены.
Какого страху я натерпелся, когда, едва ступив на берег, я заметил моего господина, капитана, у которого я служил, который со своими людьми как раз стоял в карауле, проверяя документы. Я внутренне молил Бога смилостивиться и не дать моему господину узнать меня. Но Провидение спасло меня и на этот раз: он посчитал, что мои документы в порядке. Мы переходили от мельницы к мельнице, но ни одна предлагаемая работа не удовлетворяла нашим запросам. Мы должны были идти все дальше и дальше и добрались, идя вдоль Дуная, вплоть до Белграда. Утомленные долгой дорогой, с похудевшими кошельками, в разорванном платье и стертыми ногами, мы оба были уже готовы работать только за еду. Но в Белграде и его окрестностях нам было отказано даже в этом. Таким образом, мы должны были без дальнейшего промедления убираться оттуда, ибо тогда германский император приказал ловить всех странствующих подмастерьев, которые были без работы, и силой определять их на военную службу. Теперь наш путь лежал на восток от Дуная, пока мы наконец не достигли одной мельницы, чей владелец, некий богатый дворянин, тут же пообещал нам работу.
У этого дворянина мы работали некоторое время, до тех пор, пока мы вновь немного не наполнили наши кошельки. Тогда мы снова отправились в путь, чтобы возвратиться в Германию, так как в тех краях нам не нравилось. Мы шли в Баварии через какой-то лес, в чаще которого мы нашли маленькую девочку. Мы спросили, откуда она родом, она не знала. На вопрос, как ее зовут, она ответила «Катарина». Тогда мы взяли девочку с собой и довели до ближайшей деревни, где мы оставили ее у одной хозяйки, которая была бездетной и с радостью согласилась взять ее к себе. Когда мы хотели отправиться дальше, девочка захотела идти с нами; и что же делать? Мы дали девочке кружку вина и затем с Богом отправились дальше.
Наше путешествие длилось вплоть до Майнца, где мы оба получили работу и где нам очень понравилось. И мы скопили там каждый хорошие деньги.
Однажды я, Оберакер, был и в своих родных краях. Когда я услышал, что в Дильхайме продается мельница, я отправился туда и купил эту мельницу за 300 гульденов… На оставшиеся деньги я приобрел зерно, приказал засыпать его в яму, где я обычно хранил свое зерно. Вскоре после этого цены на зерно выросли, и тогда я продал свое зерно, а позднее и свою мельницу.
Томас Трахерн
(1637?–1674)
О жизни Томаса Трахерна, английского поэта и мистика, известно немногое. О судьбе поэта сообщает историк выпускников Оксфордского университета Антони Вуд. Фактически это единственный, кроме воспоминаний самого Трахерна, источник сведений о нем. Приблизительная дата рождения Трахерна – 1636/7 г. Вуд сообщает, что отцом Трахерна был сапожник из Херефорда. Упоминание о бедности можно встретить и в воспоминаниях поэта. Однако, вероятно, некоторую часть своей юности Томас и его брат Филипп провели у богатого родственника, хозяина гостиницы и дважды мэра Херефорда. На это умозаключение наводит и воспоминание Трахерна о роскошном банкетном зале, который на него, ребенка, произвел неизгладимое впечатление. Имена братьев не числятся в списках учеников грамматической школы Херефорда, но сам Трахерн упоминает тяготы школьной жизни и некоторые предметы – физику, геометрию и т. д. В 1652/3 гг. Томас Трахерн поступил в Оксфорд, в Брейзноуз, один из самых известных пуританских колледжей, и в 1656 г. стал бакалавром искусств. После этого он на некоторое время вернулся домой. Он стал священником в 1660 г. и принял приход Крединхилл под Херефордом, одновременно продолжая обучение в Оксфорде, где в 1661 г. он получил звание магистра искусств. В годы, проведенные в Крединхилле, Трахерн свел тесное знакомство с четой местных помещиков Хоптонов, которые собрали вокруг себя кружок ревнителей веры. Знакомство оказалось полезным не только в духовном плане. Отчасти благодаря рекомендации Хоп-тонов в 1669 г. Трахерна взял к себе на службу в качестве личного капеллана лорд-канцлер Орландо Бриджман. Сэр Орландо был благочестив и искушен в теологии. Трахерн же получил в 1669 г. степень бакалавра теологии и, очевидно, к этому времени уже написал часть своего признанного шедевра «Века размышлений», сочинения о пути религиозного познания и становления личности. Состоя на службе у сэра Орландо, Трахерн сначала жил в Лондоне, а в 1671 г. вслед за хозяином, вышедшим в отставку, переехал в тихий Теддингтон. В 1673 г. он писал полемическое сочинение «Против римских фальсификаций», «Христианскую этику», продолжал работу над «Веками размышлений». Кроме того, на протяжении всей своей жизни Трахерн писал религиозные стихи и поэмы.
После смерти Трахерна в 1674 г. его имя было в забвении на протяжении многих поколений, пока в 1896 г. рукописи его работ случайно не приобрел известный лондонский издатель, который перепродал их другому издателю и литературоведу. Манускрипты содержали стихи и «Века размышлений», которые издатель приписал известному английскому поэту-метафизику Генри Воэну, чьи работы он издавал в тот момент. Однако из-за его внезапной смерти рукописи не были опубликованы и в конце концов попали в руки еще одного издателя, Бертрама Добела, который, опровергнув предыдущее мнение, начал искать настоящего автора. Случайно к нему в руки попала анонимная рукопись Британского музея, содержавшая как прозаические размышления, так и стихи, необычайно напоминавшие стиль интересующего его автора. В конце концов Добел доказал, что автор всех рукописей – Томас Трахерн, и опубликовал его поэтические труды (в 1903 г.) и «Века размышлений» (в 1908 г.).
Тема детства является центральной в размышлениях Трахерна о духовной эволюции личности, которая проходит последовательно стадии невинности, падения, искупления и блаженства. Поэт отождествляет младенчество с состоянием Адама до его грехопадения, юность же связывает с духовной борьбой падающего и восстающего человека. Принимая во внимание философскую концепцию зрелого мыслителя, нельзя не отметить тонкую психологичность его детских образов, восприятия и передачи детского видения мира, будь то поэтические обобщения или воспоминания о собственном становлении[449].
Века размышлений
Незаполненная книга походит на душу ребенка, в которой можно написать все. Она способна включить в себя все, но еще ничего не содержит.
Все казалось новым и неизвестным вначале, невообразимо редким и приятным, и красивым. Я был маленьким чужаком, которого по пришествии в мир приветствовали и окружали бесчисленные радости. Мое знание было от Бога. Я знал интуитивно то, что со времени своего падения вновь приобрел благодаря высшему разуму…[450]
Зерно было экзотической и бессмертной пшеницей, которую никогда не сожнут и которую никогда не сеяли. Я думал, что она стояла от вечности и на века. Пыль и камни улицы были драгоценны, как золото: ворота поначалу были концом света. Зеленые деревья, когда я увидел их впервые через одну из калиток, ослепили и заворожили меня, их прелесть и необычайная красота заставили мое сердце замереть и почти обезуметь от восторга, они были такими странными и удивительными. Люди! О, какими незащищенными и почтенными казались старики! Бессмертными херувимами! А юноши – сверкающими и сияющими ангелами, девушки же – неземными серафическими частицами жизни и красоты! Мальчики и девочки, кувыркающиеся и играющие на улице, были живыми драгоценностями. Я не знал, что они родились когда-то и должны когда-нибудь умереть. Но все как будто пребывали раз и навсегда на своих законных местах…