Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 65)

Радость по поводу моего рождения была все же неполной из-за травмы, которую я получил, последующие же напасти, посетившие меня в младенчестве, преисполнили мою дорогую матушку и остальных друзей отчаянием и неверием в то, что я доживу до зрелого возраста. Не только по причине этой травмы, но и вследствие других болезней я почти беспрестанно плакал к немалому огорчению матушки, выкармливавшей меня с великими заботами и тщанием в течение двадцати недель от моего рождения[383]. И не без чудесного вмешательства божественного Провидения случилось так, что мой отец (которому я позднее прямо так и заявил) все же не сделался из-за своего упрямства виновником моего внезапного и безвременного конца. Ибо, пробыв почти год в Коксдене у моего деда Саймондса и обнаружив, что слуги, на которых он оставил Уэлшелл в Саффолке, не заслуживают доверия в управлении его делами, он во избежание дальнейших потерь решил в конце апреля 1603 г., несмотря на мою слабость, а также мольбы и всевозможные протесты, что моя благочестивая матушка должна сопровождать его, когда он поедет в Лондон на пасхальную сессию[384], а затем ей следует вернуться в Саффолк и приглядывать за домашним хозяйством. В первый день они проделали путь от Коксдена до Дорчестера (около двадцати миль), и милый дедушка сопровождал их все время, хотя это был всего лишь короткий однодневный переезд. Я почти не прекращал плакать из-за тряски в отцовской карете на извилистых и неровных дорогах. Ни грудь моей матушки, ни пение ее служанки, ни мягкие подушки, на которые меня уложили, ничто, что бы они ни предпринимали, не могло меня успокоить. В ту ночь отец начал понимать, что его неуместная настойчивость может принести ему зловещую прибыль, поскольку возникли большие сомнения относительно того, доживу ли я до утра. Назавтра он был вынужден прервать свое путешествие на один день, чтобы, остановившись, посоветоваться и предпринять что-то для спасения моей жизни, висевшей на волоске. Если бы меня повезли дальше, он, без сомнения, хотя и непреднамеренно, стал бы причиной моей скорой и безвременной смерти. Моей матушке предстояло остаться со мной ради моего спасения, если бы в вышеупомянутом городе Дорчестере (каковой является первым и главным городом в Дорсетшире и с давних пор – епископской резиденцией) не нашлось заботливой и подходящей няньки. Были наведены справки, и, после того как за ней послали, очень порядочная женщина, жена некого Кристофера Уэя, торговца из этого города, согласилась взять на себя заботу обо мне.

Дедушка Саймондс, утешив как мог матушку, его единственную и любимую дочь, и заверив ее, что мне будет обеспечена неусыпная и непрестанная забота, после этой однодневной остановки отбыл вместе с моим отцом в Лондон к началу сессии. Но моя нежная и любящая матушка не смогла столь быстро покинуть меня, которого она сама кормила около двадцати недель; она оставалась подле меня еще две недели, до тех пор, пока не убедилась, что угроза неотвратимой и немедленной смерти миновала. Тогда, расставшись со мной, она направилась в Лондон, а оттуда вскоре в Уэлшелл в Саффолке, с меньшей тревогой и печалью в сердце, чем она ожидала.

За то время, что я оставался с нянькой, помимо обычных неприятностей и напастей, случающихся с детьми, меня излечили от трех опасных болезней. Во-первых, у меня возникло воспаление в правом глазу. Во-вторых – серьезный разрыв[385], грозивший мне страшной опасностью и будущими неудобствами, если бы не некая миссис Маргарет Уолтен, проживавшая в Мелкоме, около вышеупомянутого Дорчестера, которая принялась весьма своевременно и тщательно его лечить и делала это в течение десяти недель или около того, да так удачно, что я и представить себе не мог, что страдал от чего-то в этом роде, пока мне не рассказали.

После третьей и самой большой напасти у меня осталась большая и глубокая вмятина на черепе с левой стороны головы, каковую, полагаю, я унесу с собой в могилу, если мне будет суждено умереть от естественных причин и в мирное время. Мои отец и мать всегда утверждали, что она появилась после опасного падения, случившегося, когда я был у вышеупомянутой няньки… Но Кристофер Уэй и его жена уверяли, что я никогда не падал, а вмятина осталась от большой болячки, которая сама по себе возникла у меня в голове, и что некоторое время ее наблюдал врач, излечивший ее. Поэтому я лишь могу предположить, что либо эти двое говорят правду, но вмятина на черепе заставила моих родителей подозревать, что я упал, либо – кто-то из слуг Кристофера Уэя уронил меня и скрыл это от него и его жены или ушиб меня головой обо что-то твердое.

Мой дедушка Саймондс, как и обещал, не только заботился обо мне, пока я оставался у няньки, но в надлежащее время перевез меня из Дорчестера в его коксденский дом в приходе Чердсток и держал меня при себе там или в доме мистера Уайта, викария из вышеназванного города, до тех пор, пока мне не исполнилось семь лет и еще три четверти года. Я хорошо помню опасности, которых мне случилось избежать позднее, хотя при их перечислении я, возможно, могу немного изменить их очередность во времени. К северу от дома дедушки бежал красивый ручей, который в дожди внезапно разливался, в обычное время оставаясь тихим и неглубоким. Я безрассудно задумал перейти его по нижнему мосту около амбара и конюшен. Мостик был узким и я упал вниз в одежде. Поток был не очень глубок, но из-за внезапности падения и испуга я вполне мог бы утонуть, если бы держатели дедушки, точившие свои инструменты на жернове около моста и поглядывавшие на меня, немедленно не бросились на помощь.

Двух других опасностей я избежал в то время, как с нами в западных графствах были мой отец, мать и две… сестры. Пока я там оставался, они дважды приезжали, чтобы навестить бабушку (ибо дедушку они могли видеть в начале каждого сезона в Лондоне, поскольку он был почетным советником в Мидл-Темпле). Я заболел корью в доме своего учителя м-ра Уайта. Сама по себе эта болезнь не слишком опасна, но ей предшествовало такое сильное и долгое кровотечение, что все, кто меня видел, полагали, что моя жизнь – под угрозой, пока, наконец, с Божьего благословения, оно не прекратилось. Моя дорогая матушка была заботливой и внимательной сиделкой в течение почти всей моей болезни.

Другая опасность была всего лишь угрозой, но не менее страшной, чем неприятности, действительно случившиеся со мной. Во двор дома в Коксдене привели на водопой сменных лошадей, которых запрягали в карету отца. Я же играл в мяч неподалеку. Случилось так, что он закатился под одного жеребца, стоявшего немного расставив задние ноги. Я тут же бросился под брюхо коню, чтобы достать мячик, и выбрался у него между ног. Но не успел я это сделать, как увидел отца (а он сидел в дальнем конце двора вместе с дедушкой и матушкой), бегущего ко мне с таким свирепым видом, что стало ясно: его рука будет менее милостива, чем копыта лошади. Воистину, они уже сочли, что я погиб, ожидая, что конь лягнет и вышибет мне мозги, но когда дедушка и матушка увидали, что Господь чудесным образом спас меня, они стали увещевать отца, чья нежность ко мне (а незадолго до этого он похоронил моего младшего брата Пола, родившегося 3 января 1605 г. в пятницу) начала сравниваться с их, поэтому неудивительно, что величина его страха и гнева соответствовала опасности.

После всех этих испытаний некоторое время внешне я пребывал в отменном здравии и безопасности, но исподволь моя нежная детская душа получила множество дурных и вредных впечатлений. Поскольку моя любящая и ласковая бабушка по причине ее преклонного возраста стала слабой и некрепкой здоровьем, а дедушка каждый сезон отлучался в Лондон, в его семействе воспоследовало множество беспорядков: пьянство, ругань, неподобающие речи, и всему этому я начал учиться на свою беду. Дедушка вел дом на широкую ногу, его погреб был полон сидра, крепкого пива и вина разных сортов, и я столь щедро прикладывался ко всему этому, что, полагаю, это поистине воспламенило мою кровь и стало причиной опаснейшей лихорадки, которой я заболел позднее. Она почти свела меня в могилу, как я покажу ниже.

В школе, все с тем же м-ром Уайтом я достаточно много занимался грамматикой, но главное, чему я научился, – грамотно писать и хорошо читать на английском (а я знаю некоторых ученых мужей, которых с самого начала не научили этому, и до конца своих дней они были нетверды в английском правописании). Однако его мягкость и снисходительность ко мне были столь велики, что недостатки мои почти совсем не исправлялись, пока я жил у него. Тем не менее, как я хорошо помню, иногда он заботился о том, чтобы искоренить во мне атеизм и привить почитание и пиетет перед Св. Писанием. В отсутствие должного наказания и исправления со стороны тех, кто за мной присматривал, Господь пожелал самолично взять в руку розгу и весной 1610 г. посетил меня, наказав жесточайшей и долгой лихорадкой, продлившейся восемь или девять недель, так что самая жизнь моя была под большим сомнением ввиду слабости моего молодого организма. И то были не просто беспочвенные страхи, а обоснованные и осознанные опасения м-ра Джона Мэрвуда, весьма искусного доктора, жившего в Каллитоне, в пяти милях от Коксдена, который однажды преисполнился такого отчаяния относительно моего выздоровления, что счел необходимым заранее подготовить моего дедушку и дал ему знать об этом. Для последнего это известие было столь ужасным и печальным, что он, с глазами полными слез, сказал окружающим: «Сейчас он заставил меня плакать, но, конечно, если по Божьей милости он выздоровеет, я привезу его домой, чтобы впредь избежать подобных страхов», – или что-то в этом роде. Так и произошло: после того, как Господу в его великом милосердии было угодно вопреки всем ожиданиям вернуть мне жизнь и здоровье, за время долгих летних каникул я относительно поправился и пополнел (а из-за болезни я исхудал, почти как скелет), и уже в начале октября того же года, когда дедушка отправился в Лондон ко дню Св. Михаила[386], он взял и меня, причем я ехал верхом самостоятельно не только в течение этого долгого пути, но затем – из Лондона в Уэлшелл еще 50 миль. В то время мне было неполных восемь лет, и я еще не знал, что мне предстоит остаться в Саффолке, поэтому я весело и охотно покинул дедушку и бабушку, которые были мне дороже самих родителей, и Коксден, место, любимое мною сильнее любого другого. Я до сих пор помню, как весело подошел к дорогой бабушке, чтобы проститься, а она, роняя слезы, смотрела на меня с откровенной печалью, но почти ничего мне не сказала, предвидя, возможно, что это наша последняя встреча в Коксдене. Вскоре она покинула этот бренный мир, о чем я еще напишу в надлежащем месте.