Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 67)

… Уильям Саймондс, старший брат дедушки… после его смерти немедленно послал одного из слуг к моим отцу и матери, жившим в Лондоне, чтобы дать знать об этом. Слуга прибыл к ним в тридцатый день того же месяца; меня тут же вызвали из Лавенхэма, и, уезжая оттуда, я совсем не предполагал, что уже никогда не вернусь в эту школу, но еще меньше мог догадываться о печальном событии, вызвавшем мой поспешный отъезд и долгую отлучку из Саффолка, где я прожил не более восьми месяцев и двух недель с момента прибытия в это графство.

По приезде в Лондон я отправился прямо на Ченсери-Лейн в контору отца, где застал… Томаса Саймондса, младшего брата дедушки, и нескольких друзей, пришедших утешить мою матушку, которая почти тонула в потоках слез, оплакивая утрату дорогого и любимого отца. Когда я вошел, они собирались ужинать. Усевшись за стол, я начал спрашивать, в чем причина этих страданий, но когда дядя и другие сообщили, что дедушка умер, я никоим образом этому не поверил, ибо в это время мои недуги так мучили меня, что я боялся сделаться совсем несчастным, поверив услышанному.

Около пятого июля отец выехал из Лондона в Коксден, взяв матушку, меня и двух старших сестер (две младшие – Мэри и Сесилия – остались с няньками близ Уэлшелла). Пока мы не прибыли в Бленфорд (в тридцати милях от Коксдена), я все еще тешил себя надеждой, что дедушка все-таки жив, но, увидав хозяйку и хозяина постоялого двора «Красный Лев», где я избежал опасности, о которой рассказал выше, сочувствовавших дорогой матушке не только из-за ее потери, но также из-за тяжелой утраты, которую понесло все графство, начал с ужасом и горечью осознавать то, в чем вскоре с грустью убедился на собственном опыте. Ибо по приезде в Коксден я встретил там безутешную семью в трауре, и мне ничего не оставалось, как обнять моего дорогого дедушку, но уже в закрытом гробу, заключавшем его безжизненное тело. С тех пор меня часто огорчало то, что с него никогда не был написал портрет. Он был уже в преклонных годах к моменту смерти – ему было шестьдесят один. Его отличали очень приятное лицо и великолепное красноречие…

Дедушка был предан земле в четверг 11 июля, спустя четырнадцать дней после смерти, в том же восточном конце центрального нефа церкви, что и бабушка, его супруга. М-р Уайт, викарий из Чердстока, служил заупокойную службу, как несколькими месяцами раньше на похоронах его жены. Велика была печальная торжественность этого дня: все усилия были приложены, чтобы не только с почестями доставить тело дедушки к могиле, но и воздвигнуть ему прекрасный монумент…

<… > В тот же год второго июля я был зачислен в Мидл-Темпл, когда вернулся в Лондон из Саффолка и до отъезда в Дорсет. Поэтому, спустя девять лет, в 1620 г. впервые появившись там как полноправный член за общим столом, я оказался старше почти двухсот членов этого сообщества.

Лето подходило к концу, отец в начале октября спешил в Лондон к Михайловой судебной сессии, и возник вопрос о том, следует ли мне вернуться в школу в Лавенхэме или остаться в западных землях. При поддержке дорогой и нежной матушки я постарался с помощью слез и уговоров добиться последнего – чему сам не могу не удивляться: такова была моя чрезвычайная привязанность к месту, где я был рожден и воспитан, что я хотел остаться здесь один, без отца, матери и сестер, разделенный с ними расстоянием в сто двадцать миль, даже когда они были мне ближе всего. После моего окончательного отъезда из западных земель в 1614 г. и покупки отцом манора Стауленгтофт в Саффолке – прекрасного и приятного места, но в особенности после того, как я вкусил безмерной благодати, женившись на единственной наследнице первейшего и древнейшего семейства в этом графстве, я больше никогда не возвращался на запад, но начал ценить Саффолк не меньше, чем прежде – Дорсет.

Мой дорогой покойный дедушка, пока был жив, предвидел, что Коксден окажется слишком уединенным местом для арендатора или фермера. Один друг, навестивший его незадолго до смерти, превозносил удобства дедушкиного дома и его расположения. «Ах, – ответил тот, – это правда, но мой сын Д'Юс никогда не поселится здесь, поскольку должен бывать в своей конторе в Лондоне, а это далеко отсюда, поэтому после моей смерти здесь наступит запустение…» Верно, что в конце своего завещания, взывая к Господу, он выразил надежду, что я буду жить там и поддерживать дом в память о нем и его добром имени, а также чтобы помогать бедным, но это завещание было написано за два с половиной года до его смерти, и тогда, возможно, он еще питал надежды на это, но, без сомнения, чем дольше он жил, тем менее вероятной находил такую возможность.

Когда было решено, что я остаюсь в западных землях, а мой прежний школьный наставник м-р Уайт, викарий из Чердстока, распустил всех своих учеников, возник вопрос, куда меня определить. В конце концов нам сообщили, что некий м-р Кристофер Мэлакер из Уомбрука (в трех милях от Коксдена в том же графстве) – превосходный учитель. Моя дорогая матушка послала к нему и, уговорившись обо всех деталях, я поселился у него в конце сентября 1611 г. и оставался там по меньшей мере три полных года. После зимней судебной сессии[389] отец и матушка приехали с семьей в Коксден, и, хотя он возвратился в Лондон на время наступавшей пасхальной сессии 1612 г., не приезжая до летних каникул, матушка оставалась там целых полгода или дольше. Поэтому за мной часто посылали из Коксдена, и я снова начал в какой-то мере наслаждаться приятной и мирной жизнью, которую вел здесь прежде с моим ныне покойным дедушкой.

Первым общественным горем, которое я осознал в тот год в Уомбруке, была смерть бесценного принца Генри, этой радости Англии, шестого ноября того же года[390]. Оплакивание его было всеобщим, даже женщины и дети участвовали в нем. Тогда в Англию впервые прибыл Фридрих, пфальцграф Рейнский, чтобы жениться на принцессе Елизавете, его сестре. Принц был горячим сторонником этого брака и потому не упустил возможности выразить свою привязанность вышеупомянутому курфюрсту, а также добавить почета и торжественности к встрече последнего. Не исключено, что он мог перегреться и заболеть после спортивных игр и забав в компании курфюрста, но крепость его организма и молодость должны были бы помочь ему преодолеть недуг, если бы за игрой в теннис он не попробовал винограда, который, как полагают, был отравлен. Принц был скорее привержен военным искусствам и занятиям, чем игре в мяч, теннису и другим ребяческим забавам. Это был истинный протестант, по-настоящему любивший английскую нацию, избегавший не только идолопоклонства и суеверия, но также и лютеранской заразы, распространившейся в Германии и погубившей ее. Он не ценил буффонов и паразитов, сквернословов и безбожников, но водил компанию с образованными благочестивыми людьми… И если бы наши грехи не побудили Господа забрать у нас столь несравненного принца, весьма вероятно, что его стараниями папизм был бы окончательно изгнан из Британии и Ирландии, а Божья церковь за границей не пережила бы того крушения, которое случилось с ней около шестнадцати лет тому назад[391]. Чарльз, герцог Йоркский, наш нынешний государь[392], его младший брат, был тогда юным и болезненным, и мысль о том, что у нас есть он, совсем не уменьшала и не смягчала горя, столь великого еще и потому, что все считали, что дни принца Генри были пресечены враждебной рукой, подобно тому как оборвалась жизнь отважного Германика или окончилось царствие Генриха Великого[393] – последнего французского короля, убитого иезуитом Равальяком…

Еще до кончины бесценного принца Генри, 24 мая того же года умер Роберт Сесил[394], граф Солсбери: я заметил это событие, поскольку оно вызвало всеобщее ликование, подобно тому, как смерть принца – всеобщие оцепенение и скорбь. Прошедшее с той поры время оправдало деяния этого человека, доказав, что каким бы плохим христианином он ни был… он все же оставался добрым государственным мужем и не самым дурным членом общества. Ибо, будучи лордом-казначеем Англии (а в этой должности он и умер), Сесил заботился о том, чтобы покрывать обычные расходы короны за счет ее традиционных доходов, которые были разнообразны и велики, не угнетая и не разоряя подданных новым бременем и неограниченными налогами. <… > К концу этого года, по нашему счету, или к началу следующего, по календарю, принятому за границей, четырнадцатого февраля в Прощеное воскресенье во дворце Уайтхолл был освящен брак между курфюрстом Фридрихом Пфальцским и принцессой Елизаветой, единственной дочерью короля Якова, – с великими радостью и торжественностью. <… >

Я не испытывал недостатка в отдыхе, поскольку в наступившем 1613 г. уехал в Коксден, куда по окончании зимней сессии прибыли из Лондона мои родители с семьей. Они прожили там до конца каникул, а затем, сдав местные земли с главной мызой в аренду, окончательно покинули западные земли и больше туда никогда не возвращались. Они обосновались в Саффолке в Лавенхэм-Холле, который вместе с поместьем и городком Лавенхэм был славным пожалованием короля и старинной наследственной собственностью графов Оксфорд. Отец купил Лавенхэм-Холл в 1611 г. у м-ра Айзека Уодера частично на те деньги, что дедушка Саймондс оставил мне.