Шел 1629 г., когда Клитемнестра, по обыкновению силой, увезла Ореста на виноградник в Нэокрен[405]. Она хотела опробовать на нем новый вид тирании – заставить его быть весь день возле нее: или читать ему какую-нибудь чепуху, или же уводить гулять, и тогда она проявляла всю силу своего красноречия, крикливого и обидного. Орест, желая освободиться и видя себя лишенным всех остальных приятных разговоров с друзьями, решился полностью погрузиться в одиночество, так что, кроме часов для еды и сна, он постоянно прятался в каком-нибудь глухом лесу или на отдаленной горе, беря с собой для компании только Сенеку и какую-нибудь веселенькую книжку. Там он узнал, какова жизнь в одиночестве, что она не так ужасна и не так уныла, как ее рисуют: что если в ней и есть какие-то неудобства, то они компенсируются и присущими ей весьма значительными преимуществами. Она является, так сказать, матерью свободы, отдыха и истинной философии, которая заключается не в чтении и не в спорах, а в глубоком и вдумчивом созерцании явлений этого мира.
Этому Орест и посвящал большую часть времени, которое он проводил в уединении, и если ему в голову приходили необычные мысли, он шел сообщить их любезному монаху, который жил неподалеку в ските. Это было единственное его знакомство там, он не желал общаться ни с кем, даже с домашними, с которыми говорил очень мало или не говорил вовсе. Так в течение месяца он пребывал в молчаливом одиночестве, пока однажды утром, прогуливаясь по винограднику, не встретил у одного куста девочку, которую Клитемнестра нашла просящей милостыню у деревни и взяла к себе день или два спустя, чтобы та сторожила коров. Подходя, он сообщил новенькой свое имя, сколько ему лет и каково его положение. И когда он увидел, что она необычайно стыдлива и простодушна, ему пришел в голову каприз, просто удовольствия ради проверить, действительно ли деньги имеют такую же власть в деревнях, как и в городе. Он положил ей в руку два су, и сопротивление тотчас начало понемногу ослабевать, она позволила себя уложить и повсюду прикасаться. Орест, натолкнувшись на небольшую полость, мох вокруг которой еще только пробивался и которая, по всей вероятности, никогда еще не была возбуждена, от страсти, которую он начал выказывать к уединенным местам, в течение часа несколько раз стремился посетить это укромное местечко, и в основном потому, что его было нетрудно достигнуть, установив цену по су за раз[406].
Итак, назначив этой девочке свидание вечером в том же месте, поскольку он хотел войти во влагалище, в тесноту мест[407], а холодность, которая обычно в таких случаях овладевала им, ослабила ему как раз то место, которое он никак не мог оставить без внимания, он отнюдь не был сердит или взволнован, как иногда уже случалось с ним. Напротив, ночью этот инцидент породил в нем мысли самые серьезные и приятные за всю его жизнь. Так, как только он лег, то начал философствовать о том неповиновении, которое постоянно, во всех самых важных случаях, оказывал этот средний член в верхней части, и хотел понять, происходит ли эта слабость от нее или от него. Поэтому, желая получше узнать источник и причину своего недуга, он начал прежде всего обдумывать его последствия и восстанавливать в памяти по порядку все симптомы, которые обыкновенно имели место. Прежде чем оказаться с какой-нибудь женщиной, он ощущал несказанный пыл и нетерпение все время, пока она отсутствовала; затем, уже в ее присутствии, его охватывали приступы какого-то ужасного стыда, бросавшего его в такой холод, что ни тепло заботы, ни вино, ни ласки, ни даже поцелуи не могли его побороть. Нужно было произвести сильные и многочисленные движения руками в течение целого часа, пока обе не уставали. И после того, как он хорошенько разминался, трясся и растирался и представлял себе самых редких красавиц, какие только есть в свете (поскольку Орест в таком расположении духа никогда не грезил о своих действиях в отношении нынешнего объекта, а только о какой-нибудь другой женщине, внешность которой ему когда-либо нравилась), ему удавалось только сильно пропотеть после озноба столь жестокого, что не было ни малейшей части тела, которая не тряслась бы в конвульсиях. Это порождало столь рассеянное состояние духа, что большую часть времени он находился в полубессознательном состоянии. То, что после этого он собирался домогаться и умолять новую пугливую лошадку, могло случиться только тогда, когда он проявлял самые яркие причуды и упрямство, ибо тысячу раз видел, как он вставал и, когда собирался уже войти, падал более безжизненный, чем раньше. Наконец, после двух-трех часов подобного развлечения наибольшее удовлетворение, которого он мог достичь, но опять же таки редко, были каких-нибудь три-четыре капли спермы, которым он позволял выходить с некоторым злорадством, ибо вместо того, чтобы быть в состоянии заниматься любовью, он был пустой и дряблый как никогда, и вместо того, чтобы приносить наслаждение, приносил боль. Эти чрезвычайные усилия порождали такую усталость, что нужна была не одна ночь, чтобы прийти в себя, и следы ее не один день сохранялись на лице.
После столь тщательного анализа своего недуга Орест занялся поисками причин – происходил ли он от простого и врожденного темперамента или от распутства его юности – которые он с этой целью рассмотрел. Он вспомнил, какую боль испытал в восемь лет, когда начал взбираться на маленьких барышень, приходивших играть с его сестрой, так как вместо того, чтобы вставлять им в зад маленькие палочки, как делали маленькие бездельники, чтобы поставить клизму, он дерзко занимался с ними любовью, не зная, однако, что творит. Он узнал, что это любовный акт, только три или четыре года спустя, когда ему сказал об этом брат; это так хорошо запечатлелось в его памяти, что он помнил даже час, день и месяц, когда это случилось, – утром в пятницу в мае месяце.
Достигнув одиннадцатилетнего возраста, он открыл для себя способ мастурбации следующим образом: как-то после ужина, обосновавшись в маленькой классной комнате на камне под столом, рассматривая и ощупывая свой член, он ощутил очень необычный зуд, который в следующий раз заставил его возобновить занятия с большим вниманием. И, обнаружив тут несравненный вкус, он начал, помимо этого, совершенствовать это искусство, открывателем которого считал себя, обучая ему своих маленьких лакеев и некоторых соседских мальчишек и еще около двух лет упражняясь в этом деле, названия которому сам не знал, получая от этого огромное удовольствие, хотя совсем еще не выбрасывал спермы. Только страстность и настроение порождали, как он думал с этих пор, этот зуд. Сперма начала появляться примерно в тринадцать – четырнадцать лет, около того времени, когда его послали в коллеж Кальви, где его любили и ласкали многие из-за прекрасных и редких открытий, которые он сделал в этом деле, желая, чтобы перед ним всегда был какой-нибудь хороший объект, как то обнаженные женщины или, если он был один, члены и влагалища, сделанные из воска, которые имели внутри полости с пленкой и волосками, или чернильницы, чтобы засунуть свой член внутрь, и проделывая это всегда у огня, если была такая возможность, – удовольствие тогда было двойным. У него были и другие секреты, если дело происходило в компании, когда он во все свободные дни отправлялся попрактиковаться с кем-нибудь из своих товарищей на виноградник Шартре к находившемуся там гроту, и там, в высокой траве, сняв штаны, вместе пробовали тысячу прекрасных поз, никогда, однако, не доводя дело до конца. В другой раз они шли в какую-нибудь церковь и, сев рядом с красивыми барышнями, занимались онанизмом друг с другом. Он в самом деле любил многих из этой компании, как, например, обоих Манжо, Дюрана, Донона, ля Брюнетьера, ле Нуара, Друана и других – Гулю, Луазё и Де Фюрне, обучая трех последних. Но он стал яростным любовником Бутией и Бельевра; он, купив, наконец, первого, долго с ним развлекался. С Бельевром он никогда не мог заниматься онанизмом, кроме одного раза; к тому же из-за сильнейшего влечения, которое он имел в избытке, он не мог никогда возбудиться, и это был первый каприз его члена. Такую жизнь он вел в течение всего своего пребывания в коллеже, то есть с тринадцати до восемнадцати лет, выбрасывая сперму каждый день обычно два, самое большее три или четыре раза, никогда не делая ни отдыха, ни перерывов кроме четырех праздников в году, когда он проводил восемь или десять дней, ничего не делая, и никогда не мог прожить целых две недели в благочестивом воздержании.
В то время помимо всего этого он вкалывал в доме у маленькой горничной по имени Анжелина, в комнате которой он спал. У этой девицы была одна причуда – когда она не спала, то не позволяла приближаться к себе, но когда она думала, будто кажется, что она спит, то позволяла делать с собой все что угодно, так что Орест занимался с ней любовью каждую ночь, пока поза девицы, притворявшейся спящей, позволяла это, и даже несколько раз днем. Когда ее хозяйка уходила, она делала вид, будто засыпает, принимая самую удобную позу: она становилась на колени, головой к земле, а задницей кверху, так что Орест, при всем этом, всегда мог легко привести свой довод сзади в пизду[408].
