Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 58)
Жизнь Эдуарда, лорда Херберта из Чербери
<…> Я родился в Эйтоне в Шропшире… между полуночью и часом ночи[325]. В детстве я был весьма болезненным: мою голову беспрестанно терзали боли, средоточием которых были уши. По этой же причине я так долго не говорил, что многие полагали, будто я навсегда останусь немым. Самое первое, что мне помнится, это то, что, когда я уже понимал, что говорят другие, я тем не менее продолжал хранить молчание, дабы не сказать чего-нибудь нелепого или неуместного. Когда же я заговорил, мой первый вопрос был таков: «Как я пришел в этот мир?» Я сказал своей кормилице, дядьке и остальным: «Вот я уже здесь, но не могу представить, что было тому причиной или началом, и каким образом это совершилось». В ответ кормилица и прочие женщины, присутствовавшие там, засмеялись надо мною, поэтому я обратился к другим, и мне ответили, что никогда не слышали, чтобы какой-нибудь ребенок задавал подобные вопросы. По достижении более зрелых лет я пришел к умозаключению, доставлявшему мне позднее немалое утешение: подобно тому как я обнаружил в себе жизнь, не подозревая о схватках и муках, перенесенных моей матерью (а между тем они должны были беспокоить и терзать меня не меньше, чем ее), и душа моя, надеюсь, перейдет в иную, лучшую жизнь, не ощущая болей и страданий, испытываемых телом в момент смерти.
… Но оставим эти рассуждения и вернемся снова к моему детству. Я помню, как болезнь моих ушей (из которых текло)[326] продолжалась с такой силой, что друзья считали, что меня не следует учить даже алфавиту, и так было до тех пор, пока мне не исполнилось семь лет; в это время мои уши успокоились, из них перестало течь, и в результате я оказался избавленным от того недуга, которому были подвержены мои предки, а именно – эпилепсии[327]. Тогда учитель в доме моей… бабушки начал изучать со мной алфавит, затем – грамматику и читать те книги, которые обычно проходят в школах.
И я настолько преуспел в этом, что однажды составил речь на тему «Audaces fortuna juvat»[328] на целый лист, а также 50 или 60 стихотворных строк за один день.
Помню, меня порой наказывали за то, что я ходил драться на кулачках с двумя приятелями, учившимися вместе со мной, которые были старше, но никогда – за ложь или какую-то другую вину, ибо моему естественному расположению и склонностям была противна фальшь. Поэтому, если я совершал какой-то проступок, в котором меня могли справедливо заподозрить, я обычно сознавался в нем по доброй воле, предпочитая скорее принять наказание, чем запятнать себя ложью. Эта привычка, насколько я могу судить, сохранилась у меня и поныне. И я могу искренне заявить перед всем миром, что с самого раннего детства до настоящего времени я никогда осознанно не говорил ничего, что было бы неправдой, поскольку душа моя естественным образом отвращается от лжи и обмана.
Когда мне исполнилось девять лет (а все это время я жил в доме моей… бабушки в Эйтоне), родители решили, что меня нужно послать куда-нибудь, где бы я мог выучить валлийский язык, полагая необходимым дать мне возможность общаться с теми из моих друзей и держателей, которые не знали никакого иного языка. Поэтому меня рекомендовали м-ру Эдварду Теллволлу из Плэйсварда в Денбишире. Я должен воздать ему всяческие почести, ибо этот джентльмен досконально изучил греческий, латинский, французский, итальянский, испанский, а также приобрел знания в других сферах, не отправляясь для этого за моря и не воспользовавшись благами университетов.
Кроме того, будучи человеком редкостного темперамента, он так умел усмирять свой гнев, что я никогда не видел его рассерженным, пока оставался у него там (по отзывам, таким его знали и прежде). Если случалось, что он бывал обижен, я видел, как его лицо покрывалось краской, и некоторое время он хранил молчание, но когда снова начинал говорить, его речь была тихой и спокойной, и было ясно, что он справился со своим гневом. Признаюсь, сам я никогда не мог достичь такого совершенства, будучи подвержен гневу и страстям больше, чем следует. Я обычно прямо высказываю то, что думаю, уподобляясь тем, кто отворяет двери, если в доме пожар, чтобы огонь вырвался наружу и не сжег дом изнутри. Тем более я превозношу нрав м-ра Теллволла, ибо тот, кто может промолчать во гневе, бесспорно, способен контролировать свои страсти.
Но, подобно тому как я не смог научиться этому у него, так же мало пользы я получил от изучения валлийского или любого другого языка из тех, что знал этот достойный джентльмен, поскольку большую часть девяти месяцев, в течение которых я оставался в его доме, я был болен малярией[329].
Когда ко мне вернулись силы (мне было тогда около десяти лет), меня послали учиться к некоему м-ру Ньютону в Дидлбери в Шропшир, где за два года я не только наверстал все, что упустил из-за болезни, но и добился таких успехов в греческом и логике, что, после того как мне исполнилось двенадцать лет, родители сочли возможным послать меня в Оксфорд в Университетский колледж[330]. Помню, что по прибытии туда я чаще и охотнее вел свои первые диспуты по логике и выполнял упражнения, которые требовались в этом колледже, на греческом, а не на латыни.
Я провел в университете несколько месяцев, когда пришло известие о смерти моего отца. Его недугом была летаргия – сaros, или сoma vigilans, которая продолжалась довольно долго. В конце концов он, кажется, умер без больших мучений, едва ли ощущая что-нибудь. Поскольку, по мнению врачей, болезнь была смертельной, моя мать решила послать за мной и привезти домой; сразу же после кончины отца она пожелала, чтобы ее брат, сэр Фрэнсис Ньюпорт, поспешил в Лондон и оформил там право совместной опеки надо мной для них обоих, чего он и добился.
Вскоре после этого меня снова послали в Оксфорд продолжать учебу, где я пробыл недолго, поскольку начались переговоры о моем браке с дочерью и наследницей сэра Уильяма Херберта из Сент-Джиллиана, а обстоятельства заключения этого союза были следующими. Сэр Уильям Херберт являлся наследником… старого графа Пемброка по линии младшего сына последнего. (У старшего сына графа была дочь, которая получила в приданое огромные земельные владения, которыми теперь распоряжается в Монмутшире граф Вустер.) Сэр Уильям Херберт, имея только одну дочь, оставшуюся в живых из его потомства, завещал ей все свои владения в Монмутшире и в Ирландии, но при том, однако, условии, что она выйдет замуж за кого-нибудь по фамилии Херберт, в противном случае упомянутые земли перейдут к его наследникам мужского пола, а дочь получит лишь малую часть из земель на острове Англси и в Карнарвон-шире. Сделав эти распоряжения относительно земель, сэр Уильям вскорости умер… Его дочь и наследница Мэри после кончины отца оставалась незамужней до двадцати одного года, и никто из Хербертов, подходивших бы по возрасту и состоянию для союза с ней, не объявлялся. К этому времени я достиг возраста пятнадцати лет, и брачное предложение было, наконец, сделано. Невзирая на разницу в возрасте между нами, 29 февраля 1598 г. в Эйтоне тот же викарий, что благословлял моих отца и мать, а потом крестил меня, освятил и мой брак.
Через некоторое время после женитьбы я снова вернулся в Оксфорд вместе с женой и матерью, которая сняла там дом и немного пожила там. Теперь, имея средство против вожделения, к которому естественно склонна молодость, я углубился в книги с большим рвением, чем когда бы то ни было, и продолжал свои занятия, пока мне не исполнилось восемнадцать лет. В ту пору моя мать сняла дом в Лондоне, и я делил свое время между ним и замком Монтгомери, до тех пор пока не достиг двадцати одного года. К тому времени у меня было уже несколько детей (из них ныне здравствуют Беатрис, Ричард и Эдвард).
За эти годы, проведенные в университете и дома, я выучил, не имея наставника или учителя, французский, итальянский и испанский языки только с помощью словарей, а также латинских и английских книг с переводами идиом. Я также научился петь по нотам с листа и играть на лютне. Моей целью при изучении языков было сделаться, насколько это возможно, гражданином мира. Что же касается музыки, она предназначалась для моего домашнего развлечения, чтобы отдыхать после занятий, к которым я был в высшей степени склонен, и чтобы не стремиться к обществу молодых людей, являвших собой в основном дурные примеры и обнаруживавших страсть к распутству и кутежам.
… Около 1600 года от Рождества Христова я приехал в Лондон, вскоре после этого граф Эссекс предпринял свою попытку[331], вошедшую в историю… Спустя некоторое время я побывал при дворе, движимый скорее любопытством, чем амбициями. По обычаю все преклоняли колени перед великой королевой Елизаветой, правившей тогда. Я также стоял коленопреклоненный в приемной, когда она следовала из часовни в Уайтхолл[332]. Заметив меня, она остановилась и, ругнувшись по своему обыкновению[333], спросила: «Кто это?» Все оглянулись, но никто меня не знал. Тогда сэр Джеймс Крофт, джентльмен-пенсионер из ее гвардии, заметив, что королева остановилась, возвратился назад и сказал, кто я такой, а также упомянул, что я женат на дочери сэра Уильяма Херберта из Сент-Джиллиана. Королева внимательно посмотрела на меня и после своего обычного ругательства сказала: «Жаль, такой молодой – и уже женат». Затем она дала мне дважды поцеловать ее руку, оба раза мягко похлопав меня по щеке.