Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 60)
Планы Роберта Блэра относительно карьеры в городе Глазго были нарушены появлением доктора Камерона (1622), активного проповедника политики двора. Блэр был вынужден отказаться от должности и перебраться в Ирландию, где он возглавлял пресвитерианскую общину города Бангора. В 1632 г. он был обвинен в неподчинении официальной церкви и лишен своей должности. В условиях непрекращающихся гонений на пуритан Блэр последовал примеру многих своих единоверцев. Он сел на корабль, чтобы эмигрировать в Новую Англию, но его судно было прибито штормом обратно к берегу (1635). Попытка Карла I (1625–1649) ввести в 1637 г. в Шотландии порядок англиканской церковной службы вызвала войну Англии с Шотландией. Роберт Блэр сопровождал шотландскую армию в ее знаменитом походе в Англию 1640 г.
Блэр был одним из шотландских священников, назначенных в 1645 г. с целью убедить короля отказаться от его приверженности епископальной церкви. В 1646 г. он был назначен капелланом Карла I, провел с ним в Ньюкасле несколько месяцев, а затем вернулся в Шотландию. В 1648 г. Кромвель прибыл в Эдинбург, чтобы заручиться военной поддержкой пресвитериан. В числе трех священников, выставленных для переговоров, находился и Блэр. Во время Протектората (1653–1658) Роберт Блэр ревностно продолжал свое служение Богу. После реставрации династии Стюартов он был отстранен от должности. В течение нескольких лет ему приходилось переезжать с места на место, проповедуя при любой счастливой возможности. Он умер в Абердуре 27 августа 1666 г. на семьдесят третьем году жизни.
Роберт Блэр был автором «Комментария к Книге притчей Соломоновых», а также некоторых сочинений теологического и политического характера, которые, к сожалению, не сохранились[339]. До нас дошла лишь его «Автобиография», отрывки из которой были напечатаны в 1754 г. в «Мемуарах о жизни Роберта Блэра», состоящих из двух частей: первая написана им самим и охватывает период с 1593 по 1636 г., вторая – мистером Вильямсом Роу[340].
Сочинения Роберта Блэра ближе всего к религиозной автобиографии. Свой жизненный путь автор рассматривает в качестве длительного и тяжелого путешествия, полного испытаний. Путь человека – это движение его к Богу. Отсюда проистекает повышенный интерес к душевным состояниям разного типа, склонность к самоанализу. Для перевода были отобраны отрывки из первой главы «Автобиографии» Роберта Блэра, содержащие его воспоминания о детстве[341].
Мемуары о жизни Роберта Блэра
За всю свою жизнь мне довелось иметь дело с удивительным разнообразием обстоятельств и превратностей судьбы, и, приближаясь теперь к завершению (мне уже почти семьдесят) и испытав постоянную доброту и заботу моего Господа, я считаю себя обязанным оставить некоторые заметки, содержащие наиболее важные отрывки из случившегося со мной в моем странствии, дабы жена моя и мои дети[342] имели бы их по крайней мере в качестве напоминания о стезе, которой я в мире держался, дабы лучше вооружить их, чтобы отвечать на клевету и упреки, которые доставались и, возможно, еще будут доставаться мне; а также в гораздо большей степени им; поскольку этого [написания] столь часто требовали от меня близкие мои, а также другие[343].
Итак, начнем с моих ранних лет. Мой отец[344] (о благочестии которого я узнал, когда достиг определенного возраста; в частности о том, сколь он был склонен к молитве и сколь осторожен, когда, будучи дважды захвачен в море пиратами, отказался обогатить себя покупкой их товаров, чем занимались его соседи) был отнят у меня, когда я был шести лет от роду. На его похоронах я приложил все мои ребяческие усилия, чтобы оказаться в могиле раньше его[345]. Младший в семье[346]… я остался, таким образом, на руках не слишком обеспеченной матери-вдовы[347], но Господь (поскольку она прожила вдовой после смерти отца около пятидесяти пяти лет) в течение долгого времени являл ей свое милосердие через покровительство, оказываемое ей достойным и известным [Божьим] слугой, мистером Дэвидом Диксоном[348]; Господь рано признал меня, бывшего лишь формально добродетельным, покинутого [отцом], как я уже сказал, и начал наставлять меня уже на седьмом году моей жизни. Во второй день [похорон], когда я был оставлен дома по нездоровью… Господь обратил мой дух к размышлению над следующим вопросом: «Для чего служишь ты, бесполезное создание?» Не будучи в состоянии дать ответ, я выглянул в окно и увидел ярко светившее солнце и корову с полным выменем. Я подумал, что я знаю, что солнце было создано, чтобы сиять и давать свет миру и т. п., а та корова создана, чтобы давать молоко, чтобы питать меня… но все еще оставаясь в неведении в отношении того, для чего создана. Я сам задумчиво ходил взад и вперед по галерее, где находился. Затем, не увидев на улице ни молодого, ни старого, не услышав ни единого звука, я вспомнил, что все люди имеют обыкновение собираться в очень большом доме, называемом церковь, где они, вне сомнения, находятся из-за того же вопроса, что возник у меня, и слушают службы, которые я до сих пор не принимал близко к сердцу. Вскоре после этого в воскресный день чужеземец (после я узнал, что это был английский священник, осужденный епископами и направляющийся в Ирландию, ожидающий в Ирвине[349] разрешения на проезд) взошел на кафедру: его лицо и ворот его облачения[350], подобного которому я прежде не видел, заставили меня внимательно взглянуть на него, и в то время как я был охвачен этим действием, он произнес: «А мне благо приближаться к Богу»[351]. Эти слова были тем текстом, на котором он строил свои наставления и который он очень часто повторял тогда в своей проповеди; и каждый раз мое сердце бывало ими тронуто. Я согласился с их истинностью и искренне почел их правильными и подумал: «Истинно Господь дал мне ответ на вопрос, на который мой дух ответил незадолго до этого». И хотя прошло уже шестьдесят три года с того момента, спокойствие, осанка и голос говорящего остаются нетронутыми в моей памяти; эти слова были столь милы мне, что в самом начале моего священства я воспользовался этим текстом, как и поклялся.
С той поры я не осмеливался играть в воскресный день, хотя учитель после разбора Катехизиса распускал нас с вполне определенным указанием: «Идите не в город, а на поля и поиграйте»[352]. Я подчинялся ему в том, что шел на поля, но отказывался играть с моими товарищами, поскольку игра противоречила заповеди Божьей[353].
Так же как я помню эти ранние проявления милосердия Божьего, я помню и свои ранние грехи. После описанных выше событий во время бесчинства (обычно называемого святками), понимая, какие вольности позволяют себе некоторые из тех, что старше меня, чтобы паясничать более смело, я прикинулся пьяным, оставаясь при этом столь же трезвым, как и всегда. Забыв о долге, я продолжал играть до позднего вечера. Я был подвергнут расспросам и оказался под угрозой наказания и, чтобы избежать этого, я притворился, что плакал на могиле моего отца, и таким образом избежал наказания и заставил плакать мою мать. Тогда я легко с этим примирился и лишь в двадцать три года, читая «Исповедь» блаженного Августина, обнаружил, как близко в преклонном возрасте принимал он свои детские ошибки[354]…
Хотя меня одолевали подобные искушения и грех, я по прочтении уселся за работу, чтобы поразмыслить над деяниями времен моей молодости, ведь грешное себялюбие столь сильно в нас, что даже если бы Твое Слово, О Господи, дало ясное объяснение склонностей нашего сердца к самообману касательно всего и прискорбной безнравственности [нашей], мы и тогда бы еще не поверили в это [объяснение], пока не почувствовали бы и не обнаружили бы это [наставление] ворвавшимся в нашу жизнь.
Тогда же Тебе было угодно, Господи, посетить меня с казавшейся смертельной болезнью кровавого поноса, из-за которой незадолго до этого умер мой отец, и когда все предписанные средства не дали результата, Тебе, о милосердный Боже! было угодно предложить мне способ, который, казалось, сразу же убьет меня, которым я воспользовался и который остался секретом Твоего старого слуги; но, погрузившись в сон на все двадцать четыре часа, я проснулся совершенно здоровым и попросил мяса, к которому я не притрагивался все двадцать четыре дня. Но и после этого развращенность моей натуры проявлялось в спорах и непокорности по отношению к моим двум сестрам; и тогда, Господи, ты подверг меня внезапной и короткой болезни и сделал так, что, оправившись от нее, я возненавидел все раздоры и несогласия. <…>
Августин Гюнтцер
(1596–1657?)
Августин Гюнтцер родился в 1596 г. в городе Оберенхайме на территории современного Эльзаса. Как известно, с 1555 г. в Священной Римской империи действовало Аугсбургское религиозное перемирие католиков и протестантов. Однако, несмотря на всю четкость принципа «чья власть, того и вера», конфессиональный компромисс нес в себе опасность будущих конфликтов как между отдельными княжествами, так и внутри них. Семья Гюнтцера придерживалась евангелического вероисповедания, но оказалась на территории, где господствовал католицизм. Это предопределило как отдельные эпизоды, героем (а чаще жертвой) которых становился Августин и его близкие, так и весь способ его мировидения: автор жизнеописания склонен рассматривать свое прошлое как череду искушений. Известно, что в зрелости Гюнтцер веровал очень искренне и искал в религии оплот против жизненных треволнений; создавая (уже после Тридцатилетней войны) свою автобиографию, Гюнтцер проецировал на свое детство взгляды взрослого человека: всеми способами «враг рода человеческого» пытается отвратить Гюнтцера от истинной веры; дьявол ищет или погубить маленького Августина, или склонить к папизму; с Божьей помощью Гюнтцер справляется с любыми опасностями, будь то болезни или иезуиты. Конечно же, на посвященных детскому и юношескому периодам страницах автобиографии очень сильно отразилась конфессиональная ангажированность. Тем не менее она не только не вытеснила из текста ряд характерных эпизодов, но и способствовала тому, что сочинение Гюнтцера может рассматриваться как до некоторой степени типичное: его жизнеописание удачно выражает «протестантскую этику», в том числе и по отношению к детству[355].