Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 62)
В том краю я был очень весел и смел и не позволял обижать себя другим мальчикам. Почти все дни проходили у меня в подобных драках. Дважды меня спасали из глубокой воды, когда я летом ежедневно купался вместе с другими мальчиками, иначе я бы точно захлебнулся. Весной, когда еще не до конца растаял лед, мы прыгали в воду и говорили друг другу, что должны от этого стать сильнее. Но часто мы так сильно замерзали, что некоторые немецкие мальчики долго после этого принуждены были страдать от лихорадки. Мы были еще детьми и не понимали, к чему это может привести.
В 1610 г., после того как я год пробыл в той стране, мой отец забрал меня домой. Я возвратился домой через два дня после смерти моей матери, которая умерла после длительной болезни. Она страдала от чахотки и паралича и страстно желала видеть меня еще раз. В браке с моим отцом она вела хозяйство 44 года и прожила 59 лет. Она умерла в субботу 14 апреля 1610 г. в Оберенхайме. В браке с моим отцом они произвели на свет девять детей, трех сыновей и шесть дочерей. Она много и тяжело болела и трижды была скована параличом по рукам и ногам. Благодарение Господу нашему Богу за ее избавление, Он один, если Ему будет это угодно, может даровать нам в наш смертный час блаженную и осознанную кончину[361].
Когда я возвратился домой в Оберенхайм и не нашел более в живых своей матери, я сильно плакал и горевал. Мой отец приставил меня к большим работам в поле, чтобы я не бездельничал в дурной компании. Я должен был каждый день дважды подметать дом и садовую беседку, окуривать их можжевельником, носить дрова и воду на кухню и к назначенному сроку разжигать огонь в печи. По субботам я должен был чистить все башмаки в доме, а в воскресенье утром и смазывать их мазью. Также я должен был задавать корм скотине, чистить стойло и подметать переулок. В хорошую погоду я должен был работать в поле, а в непогоду в литейной мастерской. Каждый день утром и вечером я должен был читать свое молитвенное правило по Хаберманну[362]. Утром по воскресеньям я должен был читать Евангелие перед всеми обитателями дома, ибо люди евангелической веры тогда не имели официальной церкви и собраний, и ходить до обеда в евангелическую церковь было строго запрещено, – а после обеда это не запрещалось[363]. И так я все воскресенье должен был ходить на евангелические проповеди и на воскресные занятия для детей, что я, впрочем, делал с радостью.
Все это я выполнял, пока мне не исполнилось 19 лет и я не пустился в странствия. Многие люди упрекали моего отца за то, что он держал меня в такой строгости, он, однако, всегда отвечал таким: «Праздность порождает злых бездельников и плутов и приводит на виселицу». Он проповедовал мне это днем и ночью и угрожал мне моим падением и позорной смертью, если я не буду благочестивым и достойным. Я и сам не понимал, почему он так хорошо ко мне относится и такой любящий отец, но при этом держит меня в такой строгости. Временами я даже хотел потихоньку сбежать из дому, но потом неоднократно благодарил его за строгость, с которой он обращался со мной в детстве. <…>
Франсуа Тристан Отшельник
(1601–1655)
Французский поэт и прозаик. Родился в замке Сулье (Солье) в провинции Ла Марш. В детстве был привезен ко двору и помещен в качестве придворного при маркизе де Верней (1601–1682), бастарде короля Генриха IV. В 13 лет поссорился с телохранителем, убил его на дуэли и скрылся за границей, поскольку эдикты того времени были очень суровы к дуэлянтам. Поначалу Франсуа отправился в Англию, но впал там в крайнюю бедность. Устав от нее, он решил переправиться в Испанию, где находился один из его родственников. Проезжая Пуату, Франсуа из-за безденежья обратился за помощью к Сцеволе де Сент-Марту, который оставил отрока у себя более чем на год. По протекции де Сент-Марта Тристан был устроен секретарем маркиза Виллар-Монтпеза и последовал за ним в Бордо, когда в 1620 г. через Пуату проезжал королевский двор. Пользуясь благосклонностью монарха, он вернулся в Париж и примкнул ко двору герцога Гастона Орлеанского. Свои пристрастия Франсуа делил между азартными играми и сочинением пьес и мадригалов. С 1634 г. он становятся известны его стихи, а с 1636 г. – и пьесы. В 1649 г. становится членом Французской Академии. Воспоминания о приключениях и путешествиях в ранней молодости, озаглавленные «Опальный паж» («Le page disgracie»), написаны в 1642 г. в возрасте 41 года. Предполагавшееся продолжение не последовало, и «Опальный паж» так и остался первой частью ненаписанной трилогии. Воспоминания Тристана в целом позитивны, чем контрастируют с текстом Бушара примерно того же времени. Период до 12–13 лет излагается очень сжато, последующий – чрезвычайно подробно вплоть до прерывания изложения на событиях 18–19-летнего возраста. Рассказ построен в основном по эпизодам. Произведение Тристана стоит в ряду первых памятников жанра, в которых была применена такая последовательность эпизодов, какой она была в самом течении реальной жизни автобиографа – от раннего детства до момента готовности начать взрослую жизнь[364].
Опальный паж
Дорогой Тиринт[365], я хорошо знаю, что мое сопротивление бесполезно и что вы непременно желаете знать весь ход моей жизни и каковы были вплоть до сегодняшнего дня превратности моей судьбы. Я не решаюсь томить более ваше любознательное желание; но мне весьма трудно принять решение его удовлетворить. Как осмелюсь я обнародовать приключения столь малозначительные? и возможно ли, что вы нашли бы сколько-нибудь сладости в том, в чем я нашел столько горечи? и то, что мне было столь тяжело перенести, будет ли для вас приятным чтением? Затем, что скажут о моей дерзости, из-за того что я осмелился сам описать свою жизнь в манере, имеющей мало изящества и силы? учитывая, что легко осмелились порицать одного из величайших умов века из-за того, что он иногда говорил без должной серьезности в благородных и сильных эссе своего пера?[366] Действительно, этот великолепный гений иногда говорил в свою пользу, описывая себя самого: я же могу сказать, что, не имея никакой причины хвалить себя в этом труде, я претендую здесь лишь на то, чтоб жаловаться. Я не пишу величественную поэму, где я хотел бы представить себя героем; я делаю набросок печальной истории, где я предстаю лишь как существо, достойное сочувствия, и как игрушка страстей, звезд и фортуны. Выдумка отнюдь не заблистает здесь помпезно своими прикрасами; лишь правда предстанет здесь столь плохо одетая, что можно сказать, она совсем нага. Здесь вовсе не будет приукрашенной картины; это точная копия достойного сожаления оригинала; это подобно отражению в зеркале. Поэтому я весьма опасаюсь, как бы слишком большая моя простота не испортила бы вам вкус от чтения этого труда. Рассказ о вещах выдуманных несомненно гораздо более приятен, чем повествование о вещах реальных: так как обыкновенно события жизни бывают либо обыкновенными, либо редкими. Во всяком случае моя жизнь до сегодняшнего времени была столь бурной, а мои путешествия и любовные похождения столь полны событиями, что их разнообразие может вам понравиться. Я разделил всю эту историю на маленькие главы, опасаясь наскучить вам чересчур долгими речами и чтоб облегчить вам возможность оставить меня в любом месте, где я могу вам быть не так приятен.
Я происхожу из довольно хорошего дома и ношу имя и герб достаточно прославленного дворянина, который, как и другой, Перикл, был одновременно и великим оратором и великим полководцем. История удостоила его многих похвал за то, что он был одним из главных пасторов той удачной войны, что шла в Святой Земле пятьсот лет тому назад[367]: и я могу сказать, что некогда наша семья имела довольно большой вес и достаточно средств. Но так как во всех вещах мы видим постоянную превратность судьбы и в силу тайных и справедливых законов Божественного провидения малые состояния возвышаются, а большие погибают, я увидел, как исчезло, рождаясь, процветание моих предков. Два раздела, произошедшие в нашем доме, один из которых был между девятью детьми, сильно уменьшили его мощь. А большой уголовный процесс, в который был вовлечен мой отец в возрасте 17 лет, почти довершил его разорение. Это дело стоило многих средств сему дворянину, и, если бы в такой ранней молодости он не проявил большую добродетель, то это несчастье стоило бы ему жизни. Я не буду вовсе повествовать вам об этом деле, оно слишком печально и длинно, и намереваться его здесь изложить было бы желать написать историю оруженосца-авантюриста, а не авантюры опального пажа. Достаточно того, если я вам скажу, что один из величайших полководцев[368] нашего века и прекраснейшие и превосходнейшие женщины света приняли участие в его спасении и что благодаря его друзьям чудом король даровал милость, позволившую моему отцу со славой выйти из столь опасного дела.
Именно во время этих событий он свел знакомство с одним старым дворянином хорошего происхождения и больших заслуг[369], каковой, найдя моего отца человеком приятным и хорошим собеседником, решил сделать его своим зятем, тем более что мой отец был из весьма отдаленной от его места жительства провинции и он не знал целиком, каково было положение его дел; ему было нетрудно справиться с этой затеей; он, имея могущественных друзей и обладая приятным характером, оказал столько услуг моему отцу и внушил ему такую к себе привязанность, что вскоре тот решил жениться на его дочери, которую он немедля увез в провинцию, где я родился. Через два или три года я появился на свет, и те, кто с тщанием составлял мой гороскоп, нашли, что Меркурий хорошо для меня расположен, а Солнце нисколько не благосклонно; верно, что Венера, которая оказалась там сильна, дала мне сильную тягу к склонностям, от коих со мной приключились мои несчастья. Я думаю, что этот первый отпечаток звезд оставляет свои характерные черты, которые трудно изгладить, на натуре человека: и пусть они не всегда принуждают, по крайней мере, они без конца его склоняют к чему-либо; говорят, что мудрец может укротить это божественное насилие; но необходимо также и то, чтобы он действительно был мудр, а подобных умов почти не находят. Следует, чтобы хорошее воспитание в достаточной мере дополнялось философией, чтобы всегда с успехом противостоять врагам, свойственным нашей природе, которые, как гидры, без конца разрастаются и зачастую усиливаются своим поражением. Кто как не святые могли бы это сказать, они, чьи души были обращены лишь к небу и тем не менее день и ночь осаждались опасными искушениями, против которых они не были защищены, даже выиграв великие битвы. Верно, что, чтобы сделать их заслуги еще выше, Господь позволил демонам вмешиваться в это, и с тех пор именно чуждая причина всегда делает нам пагубные предложения.