Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 55)

Тем не менее, как я возвестил словами Псалмов Давида, даже малейшая из Его неизвестных щедрот превосходит крайние пределы моего понимания и изречения.

Так, во-первых, Господь позволил мне родиться у добропорядочных, верных и честных родителей, оба из которых освящены светом Евангелия, на самой заре того самого дня в пределах Шотландии, зная и веруя, что этот завет благодати и зерно истины, открыто выраженные в нем, быстро убедят меня в преимуществе оного, то есть корня и потому источника всех благ, моего вечного избрания во Христе еще до Сотворения мира.

Этих родителей звали по имени Ричард Мелвилл из Болдуи и Изабелла Скримгер, которая была сестрой лорда Глезвелла. Мой отец, воспитанный грамотным с юности и наученный вежливости по достижении двадцатилетнего возраста, затем был избран наставником Джеймса Эрскина из Дона и отправился с ним в Германию, где занялся изучением наук, а именно теологии, сначала с доктором Манабеем в Дании, а затем был учеником Филиппа Меланхтона в Виттенберге в течение двух лет. Из великой любви к Господу он имел счастье учиться у таких наставников, которые были величайшими светочами того времени в стране, в городе Монтроуз, и в обществе лорда Дона и благочестивейшего и благороднейшего шотландского мученика Джорджа Визарта и тех, которые названы в Германии. И Господь, благословляя семя, брошенное ими в его сердце, в конце концов, после первой Реформации, выбрал его в числе своих жнецов и назначил его служителем своего Слова в церкви Маритон, в миле от Монтроуза, почти примыкающей к его собственному дому в Болдуи, в которой он продолжал преданно служить до конца дней своих.

Он умер на 53-м году своей жизни (в месяце июне) в 1575 г. от желтушной лихорадки, насколько можно благородно, после изъявлений наиболее лестных увещеваний в адрес благородных джентльменов страны, которые все надеялись посетить его во время болезни, и его брату, и друзьям, остававшимся с ним; почти в самый час его смерти он просил читать ему восьмую главу Послания к Римлянам. И сразу после того, как его брат господин Джеймс, священник в Арброте, спросил, что он делал, подняв глаза и руки к небу, спокойным тоном он ответил: «Я славлю Господа за свет его Евангелия и остаюсь в убеждении Его благостными обещаниями жизни, во имя моего Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа», не промолвив более ни одного внятного слова. Он был человеком редкой мудрости, суждения и благоразумия; и поэтому чрезмерно занятым встречами и делами благородных джентльменов страны, которые отвлекали его от служения Господу, препятствуя его добродетелям и сокращая его жизнь. Воздаянием за это было уважение и привязанность всех. Не было никого из лиц его достоинства и очень мало стоявших выше него, столь почитаемых и возлюбленных, как он, что особенно проявилось на его похоронах и что часто мне говорили люди разных званий.

Моя мать умерла примерно спустя девять месяцев, но не более чем через год после моего рождения; она была женщиной особенно возлюбленной друзьями и соседями ее супруга. Несколько раз я слышал, как мой дядя Роджер, Джон, господин Джеймс и Роберт не могли снискать ее расположения, честности, добродетели и привязанности к ним. И я часто слышал от мастера Эндрю, что он, будучи крайне болезненным ребенком, был окружен большой заботой и нежностью, и она обнимала и целовала его много раз со словами: «Господи, дай мне еще одного такого же ребенка и призови меня к себе!» У нее было до меня двое детей, старший из которых умер, и между ним и вторым она родила трех дочерей, и в конце концов Господь удовлетворил ее желание, даровав ей сына, который для Господа был бы похожим на мастера Эндрю как по дарованиям, так и по телосложению и чертам лица, настолько, что те, кто мало осведомлен, принимают меня за брата мастера Эндрю.

Следующим преимуществом [после таких родителей] было мое образование, которое я получил до достижения зрелого возраста, и вступление в служение, в котором было много преимуществ, но наиболее замечательные по моему суждению и памяти я опишу. Прежде всего, к славе моего небесного родителя, я в общем берусь исповедовать вместе с Давидом: «Моя мать оставила меня, но Иегова принял меня»[310] и с Исайей «Мать оставила плод чрева своего, но Господь всегда помнил меня».

Моей няней была злонамеренная женщина; впоследствии, одинокий, я оказался в доме батрака, затем, около 4–5 лет, попал в дом мачехи. Тем не менее один добропорядочный горожанин Монтроуза не раз говорил мне, что отец укладывал меня на спину, забавлялся и смеялся надо мной, так как я не мог встать из-за своей тучности; тогда он спрашивал меня, что мешало мне, на что я отвечал: «Я такой толстый, что не могу подняться».

И воистину, на моей памяти я никогда не приходил на место, если только Господь не вел меня с материнской привязанностью ко мне. Когда мне исполнилось пять лет, в мои руки вложили Библию, и когда мне исполнилось семь, некоторые главы из нее я выучил дома; поэтому отец поместил моего старшего и единственного брата Дэвида, который был на полтора года старше меня, вместе со мной в школу к члену одного с ним клана и брату по его служению Господу. Это был добрый, знающий человек, имя которого я помню из благодарности к нему, господин Уильям Грей, священник в Ложи-Монтроуз.

У него была сестра, добропорядочная и честная матрона семейства, управлявшая его домашним хозяйством, которая будила во мне воспоминания о собственной матери, да и на самом деле была для нас с братом любящей матерью. В той же школе учились дети большого числа благородных и честных людей округи, хорошо подготовленные в науках, благочестии и разных играх. Там мы научились читать катехизис, молитвы и Священное Писание, повторять катехизис и молитвы наизусть, а также фрагменты Священного Писания после его чтения; и там я впервые обнаружил (благословен мой Господь за это!), что Дух освящения начинает рождать некое движение в моей душе около восьми или девяти лет, что я стал молиться, укладываясь спать и вставая и прогуливаясь один по полям, я стал читать молитвы, которые выучил и чтобы презреть божбу, и упрекать [в божбе других], и жаловаться на то, что я слышал божбу других. Тем временем пример этой благочестивой матроны, болезненной и вынужденной читать и молиться в постели, сильно помог мне, ибо я находился в ее комнате и слышал ее упражнения. Мы выучили начатки латинской грамматики и канты на латыни и французском языке и также многие речи на французском с чтением и правильным произношением на этом языке. Затем мы перешли на «Этимологии» Лили и его «Синопсис»[311], так же как и немного «Синтаксиса» Линэкера, дополненного номенклатурой Хантера; «Малые Беседы» Эразма и несколько эклог Вергилия и письма Горация, также письма Цицерона к Теренцию. У него была прекрасная и удобная форма освоения стиля авторов, а именно: преподавание с грамматической и этимологической сторон, а также по синтаксису. Что касается меня, то сказать по правде, мои усидчивость и память были достаточны, но способности к рассуждению и восприятию пока оставались настолько смутными и темными, что получавшееся при этом становилось результатом механического заучивания, а не знания. Там мы также воспитывались в хорошем духе и разумном страхе, и наш наставник учил нас натягивать лук для стрельбы, [сгибать] палочки, предназначенные для строительства забора. А также бегать, скакать через веревочку, плавать, бороться и применять все это на практике, каждый состязаясь со своим соперником, как на уроках, так и во время игры. Счастливое и золотое время в действительности, если бы наше невежество и неблагодарность не заставили Господа укоротить его, отчасти вследствие сокращения числа учащихся, что заставило волноваться нашего учителя, отчасти из-за чумы, которую Господь из-за греха и презрения к Его Завету наслал на Монтроуз, находящийся на расстоянии двух миль от Овер Ложи, так что школа оказалась распущенной, а мы все отосланы по домам.

Я пробыл в той школе почти пять лет, и за это время из политических известий я, помню, слышал о бракосочетании Генриха и Марии, короля и королевы шотландцев, об убийстве сеньора Дэвида (Риччио), гибели короля на Керкоф-Филд[312] и пленении королевы в Карбарри и на Лангсайдском поле. Об этом читайте Историю г-на Бьюкенена[313], кн. 17, 18, 19.

Даже тогда, по-видимому, весть об этих событиях тронула меня и отозвалась в моем сердце с некоей радостью или грустью, так как я думал, что они могли способствовать или мешать делу религии: так, я припоминаю пост, соблюдавшийся в 1566 г., когда дурное управление делами церкви привело к лишению священников жалования, это касалось Джеймса Мелвилла, моего дяди, и г-на Джеймса Белфора, его двоюродного брата, обоих священников и находящихся на жаловании, равно как и доброго Патрика Форбса из Корса. Лорд Кирнабер и благочестивые и ревностные джентльмены из графства, частично ради своих детей, а частично ради того известного документа[314] в церкви Шотландии, Джон Эрскин Дон, суперинтендант Мориса и Ангуса, в определенные периоды проживавший в Ложи, часто посещали наш дом и рассказывали об этих вещах. Также я хорошо помню, как мы добрались до края стены посмотреть на костер, разожженный на крутой вершине Монтроуза (в день рождения короля). Эти обстоятельства я отмечаю ради блага места и того общества, в котором Господу было угодно поместить меня учиться в период моего детства и юности.