Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 54)
Эти речи были для меня совершенно новы, так как до сих пор я жила без целей, думая лишь о танцах и охоте, не имея никакого желания хорошо одеваться или казаться красивой, находясь еще в таком возрасте, когда нет подобных амбиций. Я росла при королеве-матери, настолько боясь ее, что не только не осмеливалась разговаривать с ней, но, когда она смотрела на меня, я цепенела от страха, что сделаю что-нибудь такое, что ей не понравится. Я чуть было не ответила, как Моисей Богу, который сказал при виде кустарника: «Да кто я такой? Пошли того, кого ты должен послать»[301]. Однако чувствуя в себе энергию, возникшую под влиянием его слов, о которой я раньше не подозревала, хотя от рождения не была трусливой, придя в себя после первого потрясения от этих слов, я поняла, что они мне понравились. Мне вдруг показалось, что во мне произошли какие-то перемены и возникло нечто такое, чего раньше не было. Я стала верить в себя и сказала ему: «Брат мой, если Бог даст мне силу и храбрость говорить с королевой-матерью так, как я хотела бы, чтобы оказать вам услугу, которую вы ждете от меня, не сомневайтесь, что вы будете довольны и извлечете из этого для себя пользу. А что касается услужения нашей матери, то я буду это делать так, что вы признаете, что я предпочитаю благо всем удовольствиям мира. Вы совершенно правы, что верите в меня, ибо никто так вас не любит и не почитает, как я. Примите это во внимание, а также то, что, говоря с королевой-матерью, вы будете самим собой, я же буду представлять вас».
Эти слова я сказала скорее сердцем, нежели устами, и результаты не заставили себя ждать. Уезжая из Тура, королева-мать позвала меня и сказала: «Ваш брат передал мне, о чем вы с ним говорили, он не считает вас ребенком, я тоже не буду это делать. Мне доставляет большое удовольствие разговаривать с вами, как и с вашим братом; будьте в моем услужении и не бойтесь со мной свободно разговаривать, ибо я так хочу». Эти слова вызвали в моей душе необыкновенные чувства, каких я еще не знала, и такое безмерное удовольствие, что мне показалось, что все то хорошее, что было у меня до сих пор, было лишь тенью этого удовольствия. Теперь, глядя в свое прошлое, с пренебрежением думала я о детских забавах, танцах, охоте, о друзьях детства, презирая все это как глупость и суету. Я повиновалась этому приятному приказу, ежедневно была в числе первых при ее пробуждении и среди последних при ее отходе ко сну. Она делала мне честь, разговаривая со мной по два или три часа, и, слава Богу, она была всегда мною довольна и хвалила меня придворным дамам. Я говорила с ней о моем брате и держала его в курсе всего того, что происходило, с такой верностью, что целиком исполнила его пожелания. <…>
Джеймс Мелвилл
(1556–1614)
Публикуемые ниже фрагменты автобиографии принадлежат Джеймсу Мелвиллу, одному из крупнейших деятелей Реформации в Шотландии и так называемого мелвиллианского движения – пресвитерианского по духу церковных преобразований, вобравшего в себя новую естественно-научную систему образования, основанную на превалировании логики над риторикой. Она пропагандировалась Эндрю Мелвиллом (1545–1622), виднейшим реформатором 1580–1590-х годов, приходившимся дядей Джеймсу[302]. Это движение особенно важно не только в связи с тем, что оно представляло собой острую оппозицию монархии Якова VI (1567—1625), но и с точки зрения реформы университетского образования и грамматических школ, бывших одним из рассадников Реформации, их перепрофилирования исходя из интересов пресвитерианской реформы церкви[303].
Воспитанный в традициях своего дяди, который, заметим, лично следил за успехами Джеймса в изучении древних языков, необходимых для понимания Священного Писания и ведения дискуссий на его сюжеты, Джеймс Мелвилл вскоре стал протестантским священником в Келкенни, в графстве Файф, а затем профессором теологии в университете Сент-Эндрюс. Его детство и юность пришлись на годы утверждения идеологии кальвинизма в Шотландии, триумфа Реформации как в идеологической, так и институциональной сфере.
Стиль мемуаров Мелвилла напоминает приподнято-торжественный слог сочинений Нокса, Дэвида Фергюссона и других деятелей шотландской Реформации. Характерен в этой связи сам зачин повествования Мелвилла, указывающего, что его родители были «освящены светом Евангелия». Благодаря своему отцу, учившемуся у Меланхтона[304] в Виттенберге, а затем общавшегося в кругу сподвижников видного деятеля первой волны шотландской Реформации Джорджа Визарта[305], мученически погибшего в 1546 г., Мелвилл получил воспитание в духе традиций шотландской реформационной мысли.
В младенческом возрасте Мелвилл потерял мать и воспитывался отцом и старшей сестрой. Отец его, священник, вселял в сына чувства глубокого уважения и сыновней преданности, – он описан как «человек редкой мудрости и благоразумия». Сестра Джеймса стремилась воспитать брата в духе доброты и искреннего благочестия, пресекая потенциальные негативные качества кротким укором и доверительным отношением. Вера Джеймса значительно окрепла в ходе его обучения в школе, принадлежавшей родственнику отца, – там его наставляли в «разумном страхе» и благочестии, прививали знание молитв и Священной истории. Описание школьной жизни полно драматизма и непосредственности – Мелвилл вспоминает свои школьные шалости и проступки, в расплате за которые он усматривает проявление Божьего возмездия и напутствия. Его восприятие чумы как Божьей кары за отступничество от Завета скорее созвучно ноксовскому идеалу карающего ветхозаветного Бога.
Круг чтения юного Джеймса был крайне разнообразным – это и всякого рода дидактические сочинения, содержащие основы наук, античная поэзия (Вергилий, Гораций) и драма (Теренций), эпистолярное наследие Цицерона. Важное место в этом списке с детства занимала гуманистическая литература – сочинения Эразма Роттердамского. Параллельно через сестру он познакомился с творчеством шотландского придворного поэта Дэвида Линдсея[306], в драмах которого гуманистическое начало соединялось с критикой состояния нравов духовенства и призывом к проведению королевской Реформации. Его творчество адекватно отражало истинное положение шотландской реформированной церкви, практически лишенной какой-либо материальной базы, вследствие законодательства Марии Стюарт, предписывавшего ее остаточное обеспечение из фондов короны. Генеральная Ассамблея шотландской кальвинистской церкви, учрежденная в 1559 г. лордами Конгрегации и ставшая основным законодательным органом Реформации, предпринимала все возможные усилия для решения этой проблемы и автономизации церковной собственности и финансов новой Церкви. Однако острая оппозиция власти католички Марии Стюарт не привела к решению вопроса, достигнутый компромисс был шатким и непрочным.
Именно в атмосфере этих споров и проблем проходило детство Джеймса. Политическим фоном его взросления стала череда заговоров и переворотов вокруг Марии Стюарт. Первым среди них стало убийство ее личного секретаря итальянца Дэвида Риччио[307], потрясшее Джеймса, за которым последовало покушение на «доброго регента» Шотландии графа Джеймса Морея[308], пользовавшегося поддержкой большинства лордов Конгрегации и Джона Нокса. Атмосферу нестабильности усугубляли слухи о возможном французском вторжении и призывы протестантов к Уильяму Сесилу и Елизавете поддержать Реформацию силами английской армии. Все это объясняет, почему Мелвилл оценивал обстановку в Шотландии того времени как «тревожную и неспокойную», и для нас тем более ценно это замечание, если учесть, что оно отражает жизненные впечатления еще совсем юного человека, чутко воспринимавшего разговоры окружающих его взрослых – представителей духовенства, наставников в школе, которых напрямую затрагивали события Реформации, но лишь опосредованно – политические события в стране.
Весьма любопытны воспоминания Мелвилла о его первом опыте приобщения к Библии: сначала отец «вложил Ее» в его руки, затем Джеймс попал в школу родственного с ними клана; это весьма четко отражает реалии распространения Реформации, воспринимавшейся целыми семьями и кланами, обеспечивавшими не только ее широкую идеологическую поддержку, но и по необходимости собиравшими мощные силы для вооруженного сопротивления католикам, что проявилось в Гражданской войне (1567–1573).
Настоящие фрагменты представляются тем более интересными, что они раскрывают не только личные воспоминания самого Джеймса, относящиеся к его детству и юности, но и освещают круг чтения, рекомендованного в ходе дидактической и катехизической активности реформаторов в области школьного образования, и специфику обучения, нередко не менее скучного и длительного по сравнению с предшествовавшими ему образцами[309].
История жизни
Я знаю человека во Христе, принесенного Господом из чрева матери своей 25-го числа, месяца июля (издавна посвященного святому Иакову апостолу и мученику) в год от Рождества Господа нашего 1556, ради благодарности сердца, славы и чести его, ради Господа и дорогого отца во Христе и во имя воспитания и счастья его детей и, таким образом, как явствует из нижеследующего, намереваюсь запечатлеть на бумаге благодать Господа, дарованную ему с первого его зачатия и отмеченного дня его рождения; настолько, по крайней мере, насколько его слабое понимание и память могут постигнуть и донести.