Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 49)

В год 1534, после того как светлейший князь Ульрих, герцог Вюртембергский, отвоевал назад свое герцогство и упразднил папскую веру, родители доктора Якова позаботились отдать своего первенца в обучение наукам.

Однако, так как имущество их было таким скудным, что они не могли содержать его на собственные средства в чужих краях, в 1539 г. они решили определить его к какому-либо ремеслу. После чего он был доверен некоему плотнику, горожанину из Вайблингена, которого звали Филипп.

После того как об этом узнал высокочтимый муж Себастьян Мадер, член совета и горожанин Вайблингена, он призвал отца к себе и захотел от него узнать, какова причина того, что он забрал своего сына Якова из школы и определил его к ремеслу. Отец Якова Андреэ ответил ему, что он не имеет достаточно средств для поддержания учебы своего сына. Поскольку в то время светлейший князь Ульрих, герцог Вюртембергский, заботился о поддержании в Тюбингене из церковных расходов некоторого числа студиозусов, определенных для церковной службы, этот достойный муж посоветовал отцу, чтобы тот также просил о стипендии для сына, и даже выхлопотал ему рекомендательное письмо от имени совета к тем, на ком в то время лежала забота о церковных и школьных делах. Среди них наиболее важными особами были благородный Георг фон Ов, штатхальтер герцога Ульриха, и доктор Эрхард Шнепф, пастор в Штутгарте.

Когда его отец, запасшись письмом вайблингенского совета, пришел к ним, сын прежде всего должен был выдержать экзамен, который принимал доктор Эрхард Шнепф, тогда еще не получивший докторскую степень. Однако после того как он увидел, что мальчик 10 лет совершенно необразован и не знает латинской грамматики, он дал ему совсем коротенькое предложение на немецком языке «Я имею дома 12 животных», чтобы тот перевел его на латынь, чем показал достойное удивления терпение в отношении этого мальчика. Когда же он увидел, что мальчик не знает почти ни одного латинского слова, он не рассердился и сам подсказал ему по одному все слова, делая длинные паузы между ними (чтобы мальчик имел время для размышления): 1. «Что значит «я»»? На что мальчик: «Ego». 2. Что значит «имею»? После долгого размышления мальчик ответил: «habes». 3. Что значит «12»? Мальчик, который не знал латинских числительных, подражая голосу Шнепфа, ответил: «duodecim».

4. Что означает «дома»? Когда мальчик сказал, что не знает, Шнепф спросил, что означает «дом»? И после долгой паузы мальчик ответил Шнепфу: «domus». 5. Что означает «животное»? И это слово Шнепф также подсказал: «animal». Когда же он приказал ему соединить все это вместе и построить все предложение, мальчик Яков сказал наконец: «Ego habes domus duodecim animal»[276]. И хотя мальчик действительно был совершенно невежествен, однако Шнепф не отверг его и не посоветовал, чтобы он оставил учебу, но, напротив, в присутствии штатхальтера светлейшего князя сказал его отцу: «Это вина не мальчика, на лице которого лежит отблеск дарования, но наставника, который не выполнил своих обязанностей».

Поэтому после общего совещания было решено, что вайблингенский совет из церковных доходов, которые передал в его распоряжение герцог Ульрих, будет выделять мальчику 7 флоринов ежегодно для поддержания его учебы, а остальное должен будет предоставлять его отец, чтобы мальчик в Штутгарте мог успешно продвигаться в учебе.

Письмом к совету приказывалось вызвать вайблингенского школьного учителя и строго отчитать его за его нерадивость. После того как это было сделано и он вернулся из ратуши в школу, он решил переложить вину с себя на другого. И хотя он действительно не умел преподавать, он жаловался на нерадивость учеников и наказал Якова Андреэ, выбранив и жестоко выпоров его плетьми и розгой, и вышвырнул его из своей школы, ибо тот был главной причиной того, что его вызвали в совет и отчитали.

В тот же самый год под праздник Пятидесятницы отец послал своего сына в Штутгарт по совету доктора Шнепфа к весьма ученому и обладающему необыкновенным талантом учить детей наукам мужу, которого ученики любили и почитали, как родного отца, и в то же время очень боялись вследствие его строгости. Он редко приказывал приносить в школу розги, не чаще чем раз в семестр, предпочитая побуждать юношество к успехам в учении похвалами, соревнованиями или же строгими порицаниями. Там менее чем за год Яков Андреэ овладел в достаточной степени основами латинской грамматики и приобрел навыки латинской речи.

В тот же самый год его экзаменовал в доме штутгартского пастора доктор Шнепф в присутствии его наставника магистра Александра Марколеона[277]. И хотя он не счел его недостойным быть посланным в Тюбинген, однако мудро указал, что для его дальнейшего учения будет полезно остаться в штутгартской школе еще на один год под надзором и руководством своего наставника. Отец повиновался этому совету и с готовностью предоставил необходимые средства на его дальнейшее обучение.

По окончании отпущенного ему года (это был 1541 г.) он снова был экзаменован Валентином Ванниусом и в достаточной степени овладел основами греческой и латинской грамматики, а также правилами диалектики и риторики Филиппа Меланхтона[278]. В возрасте 12 лет в отсутствие доктора Эрхарда Шнепфа он был отправлен в Тюбинген и включен в число стипендиатов светлейшего князя Ульриха, герцога Вюртембергского, которые проживали в той части университета, которую раньше называли бурсой реалистов. Это случилось после Пятидесятницы.

Однажды осенью, когда в Тюбингене начала свирепствовать чума и университет был переведен в монастырь Хиршау, он отправился туда вместе со своими соучениками. Там в 1543 г. он вместе с другими юношами получил первую академическую степень. В тот же год, когда чума покинула Тюбинген, профессора факультета свободных искусств вместе со студентами вернулись в Тюбинген. С того времени он жил в одной комнате с Яковом Брауном, магистром и наставником стипендиатов, который вместе с господином доктором Иеронимом Герхардом стоял во главе университета. И так как к тому поступали жалобы на нерадивость или легкомысленное поведение других стипендиатов, соученики заподозрили его в предательстве, в том, что это он доносил об этом наставнику, вследствие чего он был принужден терпеть тайную ненависть и оскорбления. Так начал он еще ребенком обучаться терпению, глотая обиды и оскорбления, которые, казалось, Провидение предназначило ему переносить, едва он появился на свет из материнской утробы.

Мишель Эйкем де Монтень

(1533–1592)

Французский мыслитель эпохи Ренессанса, заложивший основы понимания личности в Новое время. Происходил из купеческой семьи, получившей дворянский статус. Заботливый отец, мэр г. Бордо (как его называл Монтень, «лучший из отцов»), дал сыну отличное образование. С младенчества к нему был приставлен немец-воспитатель, говоривший с маленьким Мишелем только по-латыни. Знание древних – латинских и греческих – классиков стало основой всех знаний Монтеня. С 6 до 13 лет он обучался в городском коллеже Бордо. На протяжении всей жизни занимался непрерывным самообразованием. Был советником парламента Бордо, дважды мэром города, придерживался центристской позиции в противоборстве различных партий и движений.

В свободное от административной деятельности время много размышлял и занимался литературным трудом. Основное произведение Монтеня – «Опыты» – писалось им с начала 1570-х гг. после удаления от дел, в уединении в башне родового замка, где Мишель оборудовал себе кабинет для занятий. Первое издание книги состоялось в 1580 г., но автор продолжал ее дополнять и улучшать. Окончательный текст был издан в 1595 г. после смерти Монтеня.

Монтень специально написал книгу не на латинском, а на французском языке, чтобы его мысли стали доступны «парижскому рынку». «Опыты» – собрание относительно свободных, не имеющих четкого плана размышлений о мире, жизни, человеке, но прежде всего – о себе самом. Именно последним обстоятельством они ценны в истории автобиографического жанра. Монтень создал огромное по объему и значимости произведение о конкретном человеке, через которое красной нитью проходит размышление автора о человеческой природе. «Я выставляю на обозрение жизнь обыденную и лишенную всякого блеска… Каждый человек полностью располагает всем тем, что свойственно всему роду людскому», – писал Мишель Монтень (Опыты: В 3 кн. М.; Л., 1960. Кн. 3. С. 27). «Опыты» стали результатом его многолетнего самоанализа[279].

Опыты

<…> Покойный отец мой, наведя тщательнейшим образом справки у людей ученых и сведущих, как лучше всего изучать древние языки, был предупрежден ими об обычно возникающих здесь помехах; ему сказали, что единственная причина, почему мы не в состоянии достичь величия и мудрости древних греков и римлян, – продолжительность изучения их языков, тогда как им самим это не стоило ни малейших усилий. Я, впрочем, не думаю, чтобы это была действительно единственная причина. Так или иначе, но мой отец нашел выход в том, что прямо из рук кормилицы и прежде, чем мой язык научился первому лепету, отдал меня на попечение одному немцу, который много лет спустя скончался во Франции, будучи знаменитым врачом. Мой учитель совершенно не знал нашего языка, но прекрасно владел латынью. Приехав по приглашению моего отца, предложившего ему превосходные условия, исключительно ради моего обучения, он неотлучно находился при мне. Чтобы облегчить его труд, ему было дано еще двое помощников, не столь ученых, как он, которые были приставлены ко мне дядьками. Все они в разговоре со мною пользовались только латынью. Что до всех остальных, то тут соблюдалось нерушимое правило, согласно которому ни отец, ни мать, ни лакей или горничная не обращались ко мне с иными словами, кроме латинских, усвоенных каждым из них, дабы кое-как объясняться со мною. Поразительно, однако, сколь многого они в этом достигли. Отец и мать выучились латыни настолько, что вполне понимали ее, а в случае нужды могли и изъясниться на ней; то же можно сказать и о тех слугах, которым приходилось больше соприкасаться со мною. Короче говоря, мы до такой степени олатинились, что наша латынь добралась даже до расположенных в окрестностях деревень, где и по сию пору сохраняются укоренившиеся вследствие частого употребления латинские названия некоторых ремесел и относящихся к ним орудий. Что до меня, то даже на седьмом году я столько же понимал французский или окружающий меня перигорский говор, сколько, скажем, арабский. И без всяких ухищрений, без книг, без грамматики и каких-либо правил, без розог и слез я постиг латынь, такую же безупречно чистую, как и та, которой владел мой наставник, ибо я не знал ничего другого, чтобы портить и искажать ее. Когда случалось предложить мне ради проверки письменный перевод на латинский язык, то приходилось давать мне текст не на французском языке, как это делают в школах, а на дурном латинском, который мне надлежало переложить на хорошую латынь. <… >