Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 132)
Вспоминает Льюк Хэнсэрд о своем обучении в Линкольншире, «среди овец и лошадей», которое ничего ему не принесло, но только выветрило из головы латынь, что, впрочем, пошло ему на пользу, потому что именно недостаточный уровень знания латыни способствовал тому, что Хэнсэрд не стал лекарем или адвокатом. Призвания стать печатником Льюк Хэнсэрд, судя по воспоминаниям, с самого детства не имел. Он был отдан в учение к Стефену Уайту, можно сказать, по счастливой случайности. Дело в том, что отец, будучи сам фабрикантом и потерпев неудачу, ни в коем случае не хотел, чтобы его сын был связан с нарождающейся и еще «зыбкой» промышленностью, а мать, в свою очередь, никогда бы не согласилась на то, чтобы ее сын стал «простым механиком». Перспектива того, что их сын станет печатником, «восхитила родителей», так как занятие книгоиздательством было уважаемым и перспективном делом. Будучи учеником у Стефена Уайта, Льюк Хэнсэрд обнаружил талант к книгопечатанию, он легко обучился работе с прессом и другим техническим премудростям: печать иллюстраций на отдельном листе, тиснение печатной формы и т. д. (Кстати сказать, Льюк Хэнсэрд внес свою лепту в развитие печатного искусства – он первым предложил метод разноцветной печати, совместив красный и черный цвета.) О Стефене Уайте Хэнсэрд отзывается с восхищением, пишет о том, что «увеличил свое усердие в работе у хозяина, потому что любил его и восхищался своим делом».
Воспоминания о детстве в автобиографии Льюка Хэнсэрда играют роль вступления к периоду «процветания» в его жизни, описание которого и является целью создания записок. Поэтому, говоря о ранних этапах своей жизни, Льюк Хэнсэрд в основном останавливается на тех моментах, чертах своего характера и характеров своих родителей, которые в дальнейшем помогли ему достичь успеха[671].
Автобиография
Описание событий наших ранних лет, возможно, не принесет удовольствия ни нам самим, и ни тем близким и дорогим друзьям и родственникам, которых не оставляет равнодушными наше процветание и счастье. Но, с другой стороны, кто будет сопереживать нашим несчастьям и радоваться нашему успеху и благосостоянию? Некоторое время поразмыслив над этим вопросом, я все же льщу себя надеждой, что несколько пассажей о благополучнейшем и достойном подражания периоде моей жизни не будут лишними для вас, мои сыновья[672], так испуганно стоящие передо мной, предвидя перед собой тысячу трудностей, и для тебя, мой друг, за то, что ты была так добра, что обещала мне свою помощь и поощрила меня своим согласием…
Тот лаконичный и превосходный стиль, в котором древа семей представлены в Священном Писании, без сомнения, оставляет глубокий след в душе каждого, который делает для себя эту Книгу предметом обучения и восхищения и с помощью ее приобретает похвальное стремление хранить корни своих семей. Мы видим в этой Книге из Книг, с какой заботой и тщательностью евреи передавали свои генеалогии. И нынешний опыт показывает нам, как высшие круги общества ценят своих предков и наследников. Это кажется правильным, потому что подобное желание возвышает нас над обыденностью, вдохновляет к похвальному стремлению сохранить все лучшее, усовершенствовать наш талант и достичь преимущественного положения с помощью чести и добродетели, которые Тому, Кто сотворил мир, было угодно сделать нашими сопровождающими на пути достижения успеха.
Все эти идеи навели меня на мысль, что вы, мои сыновья, которые столь долго сопровождали меня в занятии этим трудным, хотя и почетным делом, захотите узнать о некоторых чертах семьи вашего отца, его юношеских занятиях, которые и предстанут на ваш суд и рассмотрение и подскажут вам, насколько значима их роль в настоящем благоденствии семьи.
Также как и для других отцов, моей надеждой всегда было, с тех пор как у меня есть семья, – заложить основы ее благополучия, и с того времени я пришел к мысли о том, что вы можете не только сохранить его, но и передать своим детям[673], как я надеюсь передать вам семью процветающей, но все же еще нуждающейся в улучшении своего благополучия…
Трудность представляет то, что я не знаю, откуда мне следует начинать свой рассказ: ребяческие забавы наших ранних лет в основном похожи одна на другую, даже если описывать то время с предельной точностью, то все равно из него не извлечешь много полезной информации. Но так как я никогда не был баловнем судьбы, никогда не нежился в роскоши, то я рано смог почувствовать превратности судьбы, поэтому я начну свои записки с того времени, с которого я точно могу воспроизвести события…
Среди моих детских воспоминаний большой след оставили землетрясение в Лиссабоне, смерть адмирала Бинга, взятие Квебека генералом Вульфом[674], смерть короля Георга II и впечатления о моих родителях… Многое из того, что я узнал в детстве, как, например, перемена стиля[675] в 1752 г. и многое другое, относящееся к тому периоду, могло быть почерпнуто мною из бесед с моим отцом[676], который был хорошим обозревателем своего времени и притом обладал очень общительным характером. А также многое я узнавал от моей матери[677], которая получила образование у местного священника в Линкольншире, где жила с родителями, так что она прекрасно могла насытить детское сознание уроками морали и религиозными заповедями.
Мой Отец и я полагали, что с его стороны все в семье были норфолкскими вигами, а со стороны матери – тори из Линкольншира, но и те, и другие были тверды и непоколебимы по отношению к церкви Англии. Впоследствии миссис Паркинсон, одна из сестер отца, рассказывала, что, когда мне было 11 лет, на семейном совете обсуждался вопрос о том, должен ли я пойти в начальную школу в Линкольншире[678], а там готовиться к поступлению в колледж и карьере священника[679], что предлагали друзья моей матери, державшие эту школу. Но мать возразила, указывая на то, что я не имею никого из покровителей в этой области, и сказала, что прекрасно помнит бедность своего отца, бывшего приходским священником. Поэтому она предложила, что мне лучше испытать счастье в другом деле.
…Несмотря на то что было решено, что я не буду готовиться к поступлению в колледж, все же я был отправлен в школу в Линкольншире[680]. Там я жил в одной или двух милях от дома приходского священника[681], который был фермером и скотоводом, а также выращивал баранов и разводил лошадей, поэтому я был более вовлечен в скотоводство, чем в школьные занятия. Когда же подошло время, чтобы серьезно подумать о деле для меня, я был отправлен обратно в Норидж. Во время этого обратного путешествия по пересеченной местности и тяжелым дорогам, имея на своем пути несколько линкольнширских болот, я вымещал все накопившееся во мне раздражение на Бьярдо[682], чьи проделки давали о себе знать еще до того, как я мог обуздать его. После целого дня тяжелого пути к вечеру мы достигли Линнской переправы. Здесь я расстался со своим провожатым из Линкольншира и непокорным, но преданным Бьярдо, затем на лодке пересек переправу и очутился в Линне[683], где занялся поисками моего отца. После дневного отдыха я снова скакал на коне, только уже сидя позади своего отца – нам предстояло ехать еще 42 мили до Нориджа, куда мы прибыли только вечером…
Дома я понял, что мое возвращение вовсе не являлось радостью для моей матери: семья сейчас переживала не самые лучшие времена, положение ее изменилось с тех пор, как я уехал. Поэтому со дня моего прибытия домой только и разговоров было, как бы поскорее сбыть меня с рук.
Сначала я был отдан в учение к лекарю, но тот небольшой запас латыни, которым я овладел перед тем как отправиться в Линкольншир, весь испарился среди овец, лошадей и волов. А так как этот недостаток никак не мог быть устранен, то мое учение у аптекаря было закончено. Следующим, к кому я был отдан учиться, был адвокат, но здесь опять возникло то же препятствие, и семья снова встала перед поиском занятия для меня.
Мой отец возражал против того, чтобы дело, которым я бы стал заниматься, было каким-то образом связано с промышленниками нашего города, но моя мать, с другой стороны, никогда не согласилась бы на то, чтобы я был обыкновенным механиком. Это противоречие было разрешено «Еженедельной газетой»[684], где было помещено объявление о том, что компании Printer & Stationer требовался ученик. Перспектива профессии печатника совершенно восхитила моих родителей, и через день или два я был отдан на испытательный срок[685] в учение к мистеру Стефену Уайту, печатнику, книгопродавцу, стационеру, граверу на медных копировальных досках, продавцу лекарств, художнику, лодочнику и прекрасному знатоку своего дела в его общество Bible and Crown, расположенное на улице Магдалены в Норидже…
Хозяин редко бывал в издательстве, он или гравировал, или рисовал, или резал по дереву, или рыбачил. Либо же он занимался охотой на кроликов и голубей, строительством лодок, греблей или парусным спортом – то есть всем, кроме его дел в конторе. Но я ценю его за то, что он был хорошим печатником… Хозяин рассказывал истории, при рассказе некоторых я имел честь присутствовать; они во многом послужили мне указаниями…
От случая к случаю и очень непоследовательно я получал персональные указания от моего хозяина[686]. Хотя он не был плохого нрава, все же он был нетерпелив, и я действительно невзлюбил практическую сторону его бизнеса. Он только давал мне указания, говоря: «Вот так делай, Льюк.» Как-то он показал мне, как подготавливать к работе все необходимое и правильно обращаться со всем этим, однажды он рассказал мне (даже не показал), как печатать иллюстрации на отдельном листе, добавив при этом: «Это именно тот способ, Льюк, по которому ты будешь очень легко работать». Иногда он поручал мне работать с прессом, отмечая, что это упражнение для мужественных, и его он сравнивает с греблей, которой восхищается. Как ни странно, но за короткое время я действительно стал экспертом, я был горд тем, что исполнял обязанности наборщика и работал на прессе, был корректором и распорядителем в издательстве, печатником-гравировщиком и продавцом, работал хранителем книг и бухгалтером…