Коллектив авторов – Архив еврейской истории. Том 13 (страница 45)

Перечень продуктов, которые хотел бы получить заключенный, — вероятно, наиболее типичное содержание лагерных писем. Суточные нормы продуктов определялись Приказом МВД СССР[662]. Ежедневное «меню» для основного контингента состояло из четырнадцати пунктов (нормы указаны в граммах):

Хлеб — 700

Мука пшеничная 85 процентов помола — 10

Крупа разная — 110

Макароны и вермишель — 10

Мясо — 20

Рыба — 60

Жиры — 13

Картофель и овощи — 650

Сахар — 17

Соль — 20

Чай суррогатный — 2

Томат-пюре — 10

Перец — 0,1

Лавровый лист — 0,1

(Примечание: картофель и овощи, томат-пюре, перец и лавровый лист выдаются при наличии ресурсов).

Для тех, кто не выполнил норму дневной выработки, для больных или помещенных в штрафной изолятор размеры продовольственного пайка уменьшались. Продукты — главное, что требовалось заключенным.

Чаще всего в письмах повторяется просьба о сахаре и «жирах» (то есть сливочном или топленом масле): «…вы должны остановиться на том минимуме, который мне действительно необходим.

Это — килограмм жиру и килограмм сахара»[663]. Лишь летом 1952 года Береговский отказывался даже от этого минимума: «Врач считает, что и масло и сахар мне не надобно»[664]. Ссылка на «советы одного врача», перечень лекарств, в числе которых антибиотики и препараты для повышения уровня гемоглобина, показывают, что Моисей Яковлевич серьезно болел. Он сильно ослаб: «…мне добавочного питания не нужно — я с трудом съедаю полагающийся мне рацион».

Кроме «необходимого минимума» в письмах появляется еще ряд продуктов. Поначалу это «концентраты» — род сухих консервов[665]. Береговский уточнял, какого рода концентраты он хотел бы получить. В красочном каталоге названные им лапшевник и гречневая каша помещены в разделе «Концентраты обеденных блюд. Вторые блюда»[666]. В перечне каш гречневая занимает почетное первое место.

Кроме того, в письмах упоминаются сгущенное молоко, какао с молоком, кофе с молоком, плавленые сырки. Посылались разные виды круп, мясо (домашняя тушенка или приготовленный и замороженный кусок), лук и чеснок, яблоки и черная смородина (видимо, варенье), горчица и перец, домашнее печенье, мед и конфеты (монпансье, карамель «Театральная» и даже шоколад).

В начальный период пребывания в лагере Береговский разнообразил меню, покупая сухофрукты, конфеты и консервы[667]. После перевода в другой лагерный пункт он не упоминал о покупке продуктов и даже писал: «Денег не посылайте ни в посылках, ни почтой — мне они не нужны»[668]. (Следующая строка в письме содержала что-то запретное: она вымарана цензурой.) Вновь упоминание о лагерном ларьке и возможности купить (на этот раз сахар) появляется осенью 1954 года, в том же письме есть и просьба о деньгах[669].

На этом фоне резко выделяются просьбы выслать ветчину, красную икру, балык, сыр бакштейн. Эти продукты явно не входили в «необходимый минимум», и Береговский прекрасно понимал как стесненное материальное положение его близких, так и трудности в добывании этих деликатесов. С чем же связаны подобные гастрономические «капризы»? Одну из подсказок мы находим в письме 1952 года: «Хочу вас обрадовать тем, что с мая прошлого года я бросил курить. <…> Хоть я и не собираюсь вновь начать курить, все же прошу в каждой посылке вложить 2–3 пачки махорки (никаких папирос!)»[670]. То, что не входило в «необходимый минимум», также требовалось для физического выживания: для обмена, для расплаты с теми, кто проверял почтовые отправления, для обеспечения хоть сколь-нибудь сносного обращения с собой.

Вторая подсказка — в одном из последних лагерных писем. В нем Береговский сперва сообщает: «Вчера, наконец, получил посылку. Все дошло в отличном виде. Ничего не испортилось и не разбилось»[671]. Тем не менее через несколько строк мы читаем: «Не нужно было посылать рис. Но поскольку это всего 400 граммов (мешочек разорвался и пришлось его собирать из ящика), то не стоит и говорить об этом». Итак, в посылке были хрупкие предметы (баночки с горчицей), которые остались неповрежденными, при этом порвался мешочек (то есть не бумажный пакет!) с крупой. Как можно это объяснить?

Понять помогают письма других заключенных, свидетельствующие, что человек, получавший посылку, должен был сразу уделить что-то лагерной обслуге. Приведем здесь фрагмент воспоминаний Е. М. Львова:

Получая посылку из рук надзирателя, надо немедленно проявить широту натуры. Горсть конфет, пачку папирос, пачку печенья и др. надо тут же положить на середину стола — угощение выдающему, присутствующим надзирателям и отсутствующим придуркам. Не сделаешь этого, с тобой поступят «по закону»: все вскроют, распечатают и одно за другим будут высыпать в наволочку (ящики не выдаются). В результате в посылке окажется смесь из сахара, круп, чая, табака и т. д.[672]

Видимо, понимая, что совсем скоро он покинет лагерь, Береговский перестал платить унизительную дань.

Чаще всего отбирали и деньги, вложенные в посылки. Еще меньше шансов было сохранить присылаемую одежду. «Невозможно иметь здесь что-нибудь, кроме как на себе. Присылать что-нибудь из обуви, одежды, белья — выкинуть в бездонную яму. Я категорически запрещаю вам присылать мне что-либо из вещей», — писал из Бамлага М. Д. Юдин в 1938 году[673]. Поэтому после «концертных» рубахи, галстука, летних брюк Береговский попросил лишь «пару рубах нижних»[674], а в дальнейшем упорно писал, что у него есть все необходимое и вещей присылать не надо.

Письма из лагеря были драгоценностью: их читали по многу раз. На первой странице письма, датированного 24 января 1953 года — следующего после письма с перечнем лекарств, — видны следы слез, так что некоторые буквы совсем расплылись. Как прожила жена Береговского эти полгода — от одной весточки до другой, — понимая, что муж серьезно болел, и не имея возможности узнать, жив ли он? Но слезами горю не поможешь: письма Береговского свидетельствуют, что он получал посылки, сполна отвечавшие его запросам. Каждую из его просьб родные старались выполнить.

Отчасти понять, что стоило собрать тот «необходимый минимум», можно из переписки Сарры Иосифовны и дочери Эды Моисеевны. Нередко это не письма, посылавшиеся по почте, а записки, вкладывавшиеся в посылки. Между Киевом и Чистяково, а также Москвой и Киевом постоянно курсировали разного рода вещи: это и перелицованная и перекрашенная в домашних условиях одежда, и самые простые продукты. Например, когда у старшей внучки случилось сильное расстройство желудка, оказалось, что в Киеве было невозможно достать риса (для приготовления рисового отвара, служившего лекарством). Его раздобыли только в столице. Оттуда же приходилось возить и сахар. «Хотела бы, чтобы ты привезла сахару и клгр изюму (изюм в посл<еднюю> очередь)», — писала Сарра Иосифовна дочери 16 августа 1947 года — еще до ареста мужа.

А вот выдержки из нескольких ее писем 1955 года:

Что касается сахара, то подожди, Эдонька, может, еще тут появится. Тебе ведь это большой труд отправить посылку. А Ира сегодня достала 2 кгр., да С. И.[675] — килогр., так что мы разбогатели[676]. Я же писала тебе, что здесь уже начал появляться сахар, и если постоять 20–30 м[инут], то кило сахара достанешь. <…> На днях буду отправлять вам вторую посылку, а у меня для нее пока только 6 кгр. муки и кило крупы. Если у вас нет масла, то я куплю на рынке и пришлю. Может, и подслон[ечного] прислать?[677]

Масло на рынке стоило в несколько раз дороже, чем в магазине. Но, видимо, и на рынке его не оказалось: «Масла, к сожалению, и здесь нелегко достать, но все же я отправлю посылочку вам, как только что-нибудь раздобуду»[678].

Хлопоты, связанные с добыванием самых простых продуктов, продолжались и после возвращения Береговского в Киев:

Эдонька, я привезла немного сахара из Москвы (и масла, конечно), но его ведь надолго не хватит. Зная, как трудно вам иметь лишнюю тяжесть, все же и вас прошу привезти немного сах[ара], чтобы здесь в нем не нуждаться. Больше ничего не надо. Лапша и манн[ная крупа] есть и здесь[679].

Семью поддерживали ближайшие друзья, безусловно понимавшие, что одолженные деньги если и будут возвращены, то очень нескоро. После суда Сарра Иосифовна смогла собрать солидную сумму, чтобы выкупить часть конфискованной мебели. Без серьезной помощи родные вряд ли могли посылать ежемесячные посылки, бандероли. Из писем выясняется также, что подписку на «Литературную газету» — многостраничную и интересную, пригодную служить еще и своеобразной «лагерной валютой» (газеты шли на самокрутки), оформлял для Береговского его московский друг И. С. Рабинович.

15 марта 1955 года Береговский вышел из заключения, получив на руки билет на проезд до Киева стоимостью 284 рубля. Он не имел права жить в столичных городах (Москве и Киеве). Его ждал тяжелый период борьбы за реабилитацию, за получение пенсии, за сохранение драгоценного архива и за публикацию хотя бы части своих основных работ.

Во время работы над публикацией письма Береговского и его жены, а также ряд других документов находились в личном архиве Елены Баевской. В марте 2022 года материалы архива, касающиеся непосредственно Береговского, были переданы в Кабинет рукописей Российского института истории искусств (Санкт-Петербург) для присоединения к архиву Береговского (фонд 45). Документы еще не описаны и к моменту публикации не получили инвентарных номеров.