Колин Маккалоу – Женщины Цезаря (страница 16)

Цезарь мог любопытствовать насчет дел Помпея, но здесь его интерес выглядел чисто теоретическим. На самом деле единственный новоизбранный плебейский трибун, который беспокоил его по-настоящему, не был связан ни с партией «хороших людей», ни с Помпеем Великим. Это был Гай Папирий Карбон, радикал со своими собственными взглядами. Какое-то время слышали, как он говорил на Форуме, что намерен обвинить дядю Цезаря, Марка Аврелия Котту, за незаконное присвоение трофеев, взятых в Гераклее во время кампании Марка Котты в Вифинии против старого врага Рима, царя Митридата. Марк Котта с триумфом возвратился к концу знаменитого совместного консульства Помпея и Марка Красса, и никто не усомнился тогда в его честности. Теперь же этот Карбон мутил старую воду. В качестве плебейского трибуна, полностью восстановленного в своих прежних правах, он может судить Марка Котту в специально созванном суде Плебейского собрания. Поскольку Цезарь любил своего дядю Марка и восхищался им, то его очень беспокоило выдвижение Карбона.

Но вот все избирательные плитки сосчитаны, и десять победивших взошли на ростру, принимая поздравления. Цезарь повернулся и направился домой. Он устал: очень мало спал, долго пробыл с Сервилией. Они не встречались до дня выборов в Трибутное собрание, состоявшихся шесть дней назад, и, как и ожидалось, у них обоих нашлось кое-что, что следовало бы отпраздновать. Цезарь стал куратором Аппиевой дороги («Какого дьявола ты взялся за эту работу? — удивился Аппий Клавдий Пульхр. — Это дорога моего предка, но я не такой дурак! Ты через год обеднеешь!»). Так называемый кровный брат Сервилии, Цепион, был выбран одним из двадцати квесторов. По жребию ему досталось работать в Риме в качестве городского квестора, а это означало, что ему не придется служить в провинции.

Поэтому любовники встретились в хорошем настроении, удовлетворенные, полные взаимного предчувствия, и провели весь день в постели с таким огромным удовольствием, что никто из них не хотел откладывать следующее свидание надолго. Они встречались каждый день. Это был истинный праздник губ, языка, кожи; всякий раз они обретали друг в друге что-то новое, что-то неизведанное. До сегодняшнего дня, когда предстоящие выборы сделали встречу невозможной. Не встретятся они, вероятно, до сентябрьских календ, потому что Силан увозил Сервилию, Брута и девочек на прибрежный курорт в Кумы, где у него имелась вилла. Силан тоже победил на нынешних выборах. С будущего года он станет городским претором. Эта чрезвычайно важная должность повысит общественный статус и Сервилии. Помимо всего прочего, она надеялась, что ее дом изберут для проведения женских ритуалов, посвященных Bona Dea, Благой богине. Во время этих обрядов самые знатные матроны Рима укладывают богиню для зимнего сна.

И пора сообщить Юлии, что Цезарь устроил ее будущий брак. Официальная церемония помолвки не состоится, пока в декабре Брут не наденет toga virilis, но брачный договор подписан и законность соблюдена. Отныне на судьбе Юлии поставлена печать. Почему Цезарь постоянно откладывает это дело, когда у него нет такой привычки? Вопрос постоянно вертелся у него в голове. Он даже просил Аврелию сообщить дочери новость, но Аврелия, строго соблюдавшая традиционный семейный уклад, отказалась. Цезарь — pater familias, он и должен это сделать. Женщины! Почему в его жизни так много женщин? И что заставляло Цезаря предполагать, что в будущем их станет еще больше? А сколько неприятностей они принесут с собой!..

Юлия играла с Матией, дочерью его дорогого друга Гая Матия, который занимал другую квартиру на первом этаже инсулы Аврелии. Однако дочь вернулась домой задолго до обеденного часа. Поэтому у Цезаря больше не было причин откладывать разговор. Юлия, подпрыгивая, бежала через сад светового колодца, как молодая нимфа. Платье бледно-лилового цвета обвивало ее детскую фигурку. Аврелия всегда одевала ее в нежные голубые или зеленые цвета. Бабушка права, делая это. «Какая она будет красивая», — думал Цезарь, наблюдая за дочерью. Возможно, Юлия и не отличалась греческой чистотой линий, как Аврелия, но она обладала тем волшебным качеством Юлиев, которого лишена Аврелия, такая прагматичная и здравомыслящая. Считалось, что Юлии делают своих мужей счастливыми. Глядя на свою дочь, Цезарь был готов поверить в это. Но старинная примета не всегда сбывалась: его младшая тетка, первая жена Суллы, покончила с собой, после того как пристрастилась к вину; его кузина Юлия Антония страдала от частых приступов депрессии и истерии. И все же Рим продолжал верить в чудесное свойство Юлий, и Цезарю не хотелось возражать. Каждый аристократ с достаточным состоянием, не нуждающийся в богатой невесте, думал прежде всего о Юлии из рода Юлиев.

Когда Юлия увидела отца, облокотившегося о подоконник в столовой, лицо ее озарилось, она со всех ног бросилась к нему, вскарабкалась на стену, спрыгнула и очутилась в его объятиях.

— Как поживает моя девочка? — спросил Цезарь, неся ее к одному из трех обеденных лож и усаживая рядом с собой.

— У меня был очень хороший день, папа. А выбранные плебейские трибуны — все хорошие люди?

Цезарь улыбнулся, и во внешних уголках его глаз показались вееры морщинок. Хотя его кожа от рождения была очень бледной, но после многих лет пребывания на свежем воздухе — на форумах, в судах, на полях сражений — открытые места стали смуглыми. Однако в глубине морщин возле глаз она оставалась белой. Этот контраст очень нравился Юлии. Когда отец не улыбался и не щурился, веер белых полосок, похожий на боевой раскрас дикаря, был отчетливо виден. Юлия встала на колени и поцеловала сначала один веер, потом другой, а он наклонил голову к ее губам и весь растаял, как не таял ни от одной женщины, даже Цинниллы.

— Ты очень хорошо знаешь, — ответил он ей, когда ритуал поцелуев закончился, — что никогда не случается так, чтобы все плебейские трибуны оказались хорошими людьми. Новая коллегия — обычная смесь хорошего, плохого, безразличного, зловредного и интригующего. Но я думаю, что они проявят себя более активно, чем нынешние, так что ближе к Новому году Форум будет очень занят.

Юлия была сведуща в вопросах политики, но жизнь в Субуре означала, что ее товарищи по играм (даже Матия из соседней квартиры) были разного социального положения и их мало интересовали различные махинации и перестановки в Сенате, комициях и судах. По этой причине, когда девочке исполнилось шесть лет, Аврелия отправила ее в школу Марка Антония Гнифона. Гнифон был личным учителем Цезаря, но, когда Цезарь, достигнув официального мужского возраста, надел жреческие облачения фламина Юпитера, Гнифон оставил его дом и возвратился в школу, где преподавал детям знатных родителей. Юлия оказалась очень способной и старательной ученицей, любившей литературу, как и ее отец. В математике и географии ее способности были более умеренными. Она не обладала удивительной памятью Цезаря. И очень хорошо, разумно заключили все, кто ее любил. Сообразительные и умные девочки — это хорошо. Но девочки-интеллектуалки — это никому не нужно. Прежде всего, это неудобно для них самих.

— Почему мы здесь, папа? — спросила Юлия, немного озадаченная.

— У меня есть для тебя новость, и я хочу сообщить ее тебе так, чтобы нам никто не мешал, — ответил Цезарь, теперь зная, как это сделать, раз уж он решился.

— Хорошая новость?

— Не знаю, Юлия. Надеюсь, хорошая. Однако я — не ты. Может быть, тебе она покажется не очень хорошей. Но я думаю, когда ты к ней привыкнешь, ты не будешь ее считать невыносимой.

Поскольку девочка была сообразительной и умной, она сразу поняла, в чем дело.

— Ты нашел для меня мужа, — сказала она.

— Да. Тебе это нравится?

— Очень, папа. Юния помолвлена и важничает перед нами, потому что мы еще не помолвлены. Кто он?

— Брат Юнии, Марк Юний Брут.

Цезарь пристально смотрел в ее глаза и поэтому заметил, как на мгновение в них мелькнуло непонятное выражение. Затем она отвернулась и стала смотреть прямо перед собой. Ее нежное горло задрожало, и она сглотнула.

— Ты недовольна? — спросил Цезарь, сердце его упало.

— Просто неожиданно, ничего больше, — ответила внучка Аврелии, которую с пеленок учили безропотно принимать все, что уготовит ей судьба, от нелюбимого мужа до вполне реальных опасностей при беременности и родах. Девочка повернула голову, ее большие голубые глаза теперь улыбались. — Я очень рада. Брут хороший.

— Ты уверена?

— О, папа, конечно, уверена, — сказала Юлия так искренне, что ее голос дрогнул. — Правда, папа, это хорошая новость. Брут будет любить меня и заботиться обо мне. Я знаю это.

У него стало легче на сердце, он вздохнул, улыбнулся, взял ее маленькую ручку и нежно поцеловал, а потом крепко прижал ее к груди. Ему и в голову не приходило спросить дочь, может ли она научиться любить Брута. Ибо любовь не радовала Цезаря — даже та, которую он испытывал к Циннилле и дочери, этой изящной юной нимфе. Любовь делала его уязвимым, а Цезарь это ненавидел.

Юлия соскочила с ложа и убежала. Он слышал, как она зовет Аврелию, спеша в ее кабинет:

— Бабушка, бабушка, я выйду замуж за моего друга Брута! Замечательно, правда? Ведь правда, это хорошая новость?