Колин Джонс – Падение Робеспьера: 24 часа в Париже времен Великой французской революции (страница 5)
Русвиль уверяет своего хозяина, что подрывная деятельность мятежников не нашла особой поддержки в самом Париже: «народ, – пишет он, – преисполнен доверием к Конвенту». Однако он должен знать, что «тиранией» озабочена не только несостоявшаяся убийца Сесиль Рено. Похоже, подобные идеи циркулируют и в среде политической элиты. Русвиль знает, что совсем недавно произошла серия бессистемных, но вызывающих опасения инцидентов с участием таинственных групп вооруженных людей, в частности в парижском Арсенале и возле дома призрения и тюрьмы Бисетр, к югу от города. Контрреволюционные высказывания обычно доносятся из очередей за хлебом и открытых допоздна баров. Складывается впечатление, что город наполнен чужаками из провинции – и они замышляют недоброе. Пронырливые аристократы заправляют соседскими вечеринками – или «братскими банкетами», как их называют, – которые устраиваются в честь побед французских армий на фронте; они нарочно вводят в заблуждение верных уличных бойцов. Несколько дней назад сообщили, что на дверях квартир некоторых депутатов на улице Траверсьер, недалеко от зала заседаний, таинственным образом появились знаки, оставленные мелом[25]. Значило ли это, что теперь эти люди помечены?
Необходимо энергичнейшим образом действовать, заключает Русвиль, – причем немедленно. Сейчас отличный момент, чтобы начать, поскольку народ Парижа «полностью доверяет» Конвенту[26]. Настало время, когда все патриоты обязаны сплотиться. Нужно, заключает он, «обеспечить лояльных депутатов своим доверием, своей заботой и своей силовой поддержкой». «Правительственные комитеты, Конвент и народ должны объединиться в сплоченную массу из 25 миллионов человек, присягнувших на верность делу свободы». Решительные действия по разгрому заговорщиков и обеспечению единства позволят восторжествовать мечте Робеспьера об абсолютно чистой, целиком состоящей из добродетелей революции.
Александр Верне возвращается домой на улицу Трусваш в секции Ломбардцев, на Правом берегу, рядом с торговыми рядами Ле-Аль[28]. Днем стояла хорошая погода, и после обеда Верне вышел прогуляться по площади Trône-Renversé («Низвергнутый Трон»), что на восточной окраине города. Начиная с 14 июня здесь казнили на гильотине всех лиц, осужденных Революционным трибуналом за контрреволюционные преступления. Верне своими глазами наблюдал сегодняшние казни.
Уроженец Парижа, Верне по профессии кюлотье, то есть мастер по пошиву брюк для аристократов. Революция разрушила благополучие его самого и его коллег. С момента, когда события приняли радикальный оборот, кюлоты превратились из обыденного признака галантной аристократии в повод для подозрений. Образцовым патриотом на улицах Парижа теперь является человек, который отвергает аристократический стиль и ходит «без кюлот», или «sans-culotte», благодаря этому прозванный «санкюлотом»[29]. Этот термин был впервые использован правыми аристократами для пренебрежительного обозначения парижан, которые жаждали играть политическую роль в революции, но не имели приличного костюма, чтобы выйти на подмостки. Теперь, однако, уличные радикалы гордятся этим прозвищем и одеваются соответственно, щеголяя в длинных штанах рабочего человека, а не в «аристократических» брюках до колен. А еще они носят красные колпаки – символ вновь обретенной свободы, украшая их патриотическими красно-бело-синими кокардами, и короткие куртки, так называемые карманьолы. Стиль этот перенимают даже некоторые депутаты Конвента, но не Максимилиан Робеспьер, сохранивший верность безупречному мужскому стилю: опрятно выглядящие кюлоты, шелковые чулки, волосы напудрены. Для Верне, ремеслом которого был пошив кюлотов, это не слишком утешительно. Он теперь вынужден зарабатывать гроши, которых едва хватает на жизнь, покупая и продавая подержанную одежду на Ле-Аль.
Мы не можем с уверенностью говорить о политических взглядах Александра Верне. Но мы знаем, что люди его круга – социальная база санкюлотства[30]. Очень многие из них, будучи ремесленниками, специализирующимися на предметах роскоши и различных услугах, после 1789 года разорились из-за потери клиентов. Следствием эмиграции большинства аристократов и членов их семей, а также отказа от показного потребления стало то, что работники модных промыслов (в первую очередь текстильщики и мебельщики, но также и ювелиры, галантерейщики, домашняя прислуга, цирюльники и т. п.) вынуждены жить впроголодь. А пустой желудок вполне естественно может подтолкнуть его обладателя на путь к политическому радикализму.
Парижское народное движение – это в основном рабочий люд со всех концов города: мастера и подмастерья-ремесленники, лавочники и продавцы, а также мелкие клерки. Впрочем, многие из числа самых ярых санкюлотов города обитают в густонаселенных восточных и юго-восточных предместьях Сент-Антуан и Сен-Марсель[31]. Площадь Низвергнутого Трона, относящаяся как раз к последнему, привлекает толпы санкюлотов. В этом плане она больше подходит для публичных казней, чем площадь Революции в дальней западной части города, с середины 1793 года и до недавнего времени служившая площадкой для гильотины[32]. Подобный выбор места вызвал некоторое недовольство. Проезд повозок с заключенными из тюрьмы Консьержери, что на острове Сите, по улице Сент-Оноре в сторону огромной общественной площади, выходящей на луга Елисейских Полей, стал одним из главных городских ритуалов. Но торговцы и владельцы магазинов жаловались, что повозки мешают их бизнесу. Врачи призывали принять во внимание, что наблюдение за процессией и самим гильотинированием пагубно сказывается на здоровье детей и беременных женщин. Тюки соломы не могли впитать в себя всю кровь, которая бурными ручьями струилась с эшафота, окрашивая землю и наполняя воздух тошнотворным смрадом. Прислушавшись к критике, 14 июня 1794 года правительство переместило инструмент для обезглавливания на юго-восток, на периферийную площадь Низвергнутого Трона, которая выходит на пустырь, поросший кустарником, и открытую сельскую местность за городскими воротами.
Почему толпы парижан стекаются на площадь, чтобы стать свидетелями смертной казни? Это не настолько драматичное зрелище, как принято о нем говорить. Толпы, собирающиеся у гильотины, так велики, что большинство присутствующих попросту ничего не видят. При этом им даже и моргнуть-то нельзя – ибо лезвие быстро, как молния. Это совсем не похоже на ужасающие калечащие пытки, с которыми ассоциировалось отправление правосудия при Старом порядке, когда наступление смерти оказывалось освобождением после нескольких часов мучительных физических истязаний. На самом деле казнь на гильотине – это не столько театр ужасов в духе «Гран Гиньоль», сколько разновидность аскетичного моралите[33]. Предполагается, что после того, как Революционный трибунал выполнил свою работу по выявлению контрреволюционеров, акт наказания становится рутинной, прозрачной и обескураживающе быстрой демонстрацией верховной власти народа.
Однако в последнее время по мере усиления судебного террора население начало выражать свои опасения по поводу гильотинирования. Беспокойство это частично связано с цифрами, частично – с жертвами и частично – с самим процессом. За тот год, пока гильотина находилась на площади Революции, на ней казнили около тысячи осужденных; всего за шесть недель, которые она провела на нынешнем месте, она переправила на тот свет гораздо больше людей[34]. Раньше повозки доставляли к месту казни дюжину или около того человек; теперь они возили уже по 40, 50 или больше. Причем теперь среди них были не только аристократы, но и люди скромного происхождения[35]. Сегодня, например, в компании с доброй порцией настоящих, крем-де-ля-крем, аристократов оказались бакалейщик, трактирщик, актриса и горничная. Получается, в этом и состоит торжество равенства? Интересно, у скольких парижан есть среди жертв друзья или родственники. В повозках беспорядочно перемешиваются представители социальных классов, как сторонники революции, так и ее противники: многие жертвы кричат с эшафота «Да здравствует республика!», вызывая недоумение публики, не понимающей, что же тут, собственно, происходит. Шпион Русвиль докладывал, что слышал разговоры женщин на улице: «В этом году черед патриотов отправиться на гильотину»[36]. Также ходят слухи о злоупотреблениях в Революционном трибунале и темных делах, творящихся в городских тюрьмах. Недавнее появление на повозке чересчур юно выглядящего подростка спровоцировало бурное негодование толпы: «Детей-то за что!» Казнь 16 компьенских монахинь-кармелиток 17 июля наполнила общественную атмосферу тревогой, родственной благоговейному страху: вопреки закону, запрещающему ношение религиозной одежды в общественных местах, они были в своем обычном монашеском облачении, совместно помолились у подножия эшафота и мужественно прошествовали к гильотине, одна за другой, распевая
Разделяет ли Александр Верне опасения относительно использования гильотины? Или он явился сюда просто в поисках дневных развлечений? Неясно. В любом случае экзекуторы оказались мастерами своего дела, и уже около 19:00 гильотина выполнила свою дневную норму. Верне отправился домой через предместье Сент-Антуан, где, повстречавшись с товарищами по службе, пропустил стаканчик-другой, а может, и больше. Поскольку бары начинали закрываться примерно в 23:00, Верне знал, что рискует быть схваченным ночными патрулями вместе с уличными гуляками и бродягами. Утомившись, надо полагать по ходу прогулки, и воспользовавшись тем, что ночь была ясной и сухой, Верне устроился вздремнуть в тихом уголке квартала Марэ, почти в километре от своего дома. Место для отдыха он подобрал неудачное. Оно располагалось сразу за гауптвахтой Национальной гвардии (НГ) на улице Бирага[37], у площади Вогезов в секции Арсенала. Его вот-вот грубо разбудят и, невзирая на протесты, швырнут в камеру.