Колай Мартын – РУША (страница 7)

Жила в те времена, в Грибках девка красная, зорька ясная, звезда дальняя. Хозяйка славная, работящая, плясунья да певунья, такая же, как её бабка, шептунья да ворожея. И зацепила парней досада. Водит их, словно овец, в лицо смехом пырхает. Да не накинуть аркана на облако. И затаили парни думку.

Двадцатый век на дворе. До Столицы Первого В Мире Государства Рабочих И Крестьян пять минут на электричке, а тут какая-то ворожея-колдунья передовому классу хвосты крутит. Итальянский товарищ Умберто Нобеле, передовой исследователь Арктики и лучший в мире воздухоплаватель, строит на Дирижабельном Первый Советский Дирижабль, а здесь не подступись. И девка так себе, не красавица, и хозяйство не так, чтобы богатое, и трудодней, как у всех.

И решили парни проучить девку. Да не просто, а опозорить гордость девичью. Всю дорогу от Гнилуш, где парни одолжились животиной, до Грибков, ветер свивал в зеленях, да в полыни высокие, тугие, быстрые вихри и бросал в лица то пыль, то песок. То табак в горле першил, то дым табачный глаза щипал, то козёл бился в задник брички, запряжённой коровой, то корова вставала и не шла. То гармонь сипела и ломала меха.

Через много лет, у станции, эту гармонь, меченную древней деньгой, вставленной в тогда ещё перламутровый, корпус, продавал какой-то человек.

От станции до околицы ехали до позднего воскресного утра. Пока брели по пустой улице в грязно-жёлтом, недвижимом воздухе, рядом с коровой, козёл, наряженный в красную рубаху и венок из полыни, бился всем телом в пол брички. У девичьих ворот растянул Гармонист меха тонцами, пробежал по ладам переборами. Сыпят парни частушками, стараются протолкнуть прокуренные голоса вдоль глухой, придушенной, лишённой эха улице. Падают сухими репьями их надрывные вопли в перетёртую дорожную пыль. Но не хлопали калитки, не мелькали рубахи сквозь редкие штакетины. Не подхватил никто скрипучие, раздавленные Солнцем переборы. Корова ревёт, козёл вопит, гармошка надрывается, парни частушки друг другу перебрасывают, в ворота стучат. Не открылись ворота.

С каждым вдохом Солнце тяжелело, тяжелело, тяжелело. Легло на спины и полечи раскалённой рубахой, въедалось горячим потом, стекающим из-под картузов, стянувших головы железными обручами. С каждым вдохом утро лезло внутрь, опустошая красными угольями. Постепенно стихло всё. Даже козёл дёргаться перестал.

Гул начался с низа живота неприятными позывами и медленно поднимался вверх, заставляя дрожать тело крупной дрожью. В голове, превратившейся в пустую бочку, гул свернулся в разрывающий голову изнутри, в упругий, скользкий, неухватный шар, заполнив все уголки. И каждое слово, произнесённое в центре шара приятным, мягким голосом, выскрёбывало мозги, словно нож кухонный стол. И откуда она взялась? Словно всё время здесь стояла.

- Гей еси, добры молодцы! Сватать кого приехали, али казаться?

И повернуться бы парням на голос, да приросли ноги к месту, сказать бы что, да срослись рты, рукой махнуть, да руки трипудовыми гирями связаны.

- Где тройка с бубенцами, полотенце с петухами? Или вашей машны только на коровье ботало хватило? Где вы резвого коня оставили, али удали молодецкой только тёлка впору? Почему к моим воротам подъехали? Али за старшую признали?

Прохладный ветер, посланный сквозь далёкий дождь, осторожно прикрыл калитку за вошедшей во двор девицей. Козёл дёрнулся в бричке, сбил в жёсткую, придорожную мураву взвизгнувшую гармонь.

- Ныне конь конём, а завтра кол колом. Ныне корова, а завтра стерва. Ныне золотая девица, а завтра холостяная полотница.

Высохшая под небом калитка осторожно царапалась о стойки у девичьих следов.

- Где это видано, чтобы лыковые холопы золотую девицу сватали!?

Звенящий голос щёлкнул бичом.

- Не гони постылого, не потеряешь милого. Первый нехорош, другой не пригож, третий беззубый, четвёртый нелюбый. Любовь зла, полюбишь и козла! Выходи, поцелуй жениха!

Синие огни лопнули вязким маслом в головах у парней, и закрытые веки с трудом удержали в глазницах выдавливаемые изнутри глаза.

- Куда ты, ерыжник, нежить поносная возглеватая, подёнщик безродный, ко мне, вящей упрестольнице со своим истомлённым зинутьём прёшь! Али прещения не понял!?

Голос гремел в пространстве, заполнил улицу, небо, рвал когтями растомлённое Солнцем тело, разъярённым ежом ворочался в мужицких головах. Калитка раскрылась резко, вколотило в пареньков что-то сухое, сделал их тела ломкими.

В девичьих глазах не было не злости, не ярости.

Только Гармонист привалился к бричке спиной, мелко елозил по земле ногами.

- Раскину печаль по плечам, пущу сухоту по животу. Кому на ком жениться, тому в того родиться. Собирай, лукавый, свою худобу-хворобу, да без почиву, как вреженный, во всю пору беги в свою нору.

Налетевшее облако рухнуло коротким грибным ливнем, смыло наваждение девичьим смехом.

Известный учёный-физик носил один и тот же костюм. Когда его спросили, почему его гардероб так однообразен, учёный ответил, чтобы не отвлекаться на выбор костюма. Представляете? В шкафу для одежды полтора десятка одинаковых пиджаков!? В двух томной «Энциклопедии лекарственных средств» описаны более двух тысяч лекарств отечественного и импортного производства. Да, процесс один.

Парни пили страшно. Очухались от сватовства через несколько дней. Почернели, с лица сошли. А Гармонист сохнуть начал. Места не находит. Смотрит своими опустевшими, большими глазами и молчит. На работе молчит, дома молчит. После смены пропадает куда-то. Через некоторое время Гармонист исчез.

Собаки! О, московские собаки! Сторожевые и гончие, болонки и терьеры, домашние и одичавшие. Разгуливающие стаями по ближайшим пригородам, посылающие самых отчаянных в городской центр, куда те добираются в электричках и в метро. И проводящие свою жизнь в квартире, отваживаясь на прогулку по балкону. О, собаки! Их используют для опытов и ставят им памятники. Собаки спасают людей из-под снежных лавин и от одиночества. Их считают священными и самыми кошмарными оборотнями.

Он не натаскивал ищейку, чтобы пробежать за ней с победным топотом по ночному городу. Он шёл по следу сам. Отшатнувшийся в высоту ветер, задёргивает, иногда, облаками звёзды. Послушное тело не видимо во мгле улиц, сливается с тенями домов и деревьев, отдаёт свою тень высокой полыни, торчащей пучками из-под безцветных заборов. Глаза, прищуренные даже в темноте, не выдадут желтоватым отблеском Лунного света, руки сами раздвигают податливые, влажные ветви, шлёпающие легонько по картузу, по плечам и бокам, осыпают невидимой росой, ноги сами чувствуют камни и ямы, сучки и корни. Он шёл по следу. Он выследил.

Новый, размером с русскую печь, крытый рубероидом сарай стоял на краю сарайного городка, через картофельное поле, на берегу затхлого, цветущего, неглубокого пруда. Узкое, длинное окошко, задёрнутое изнутри, законопаченные щели. Несколько раз из-за тонкой стены слышалось шевеление и мекание. Открывающаяся наружу, обитая изнутри дверь раскрылась не сразу, а после угрозы собрать сюда весь барак. За своё молчание о тайне, Он взял с Гармониста пол-литра водки в день.

Молчал Авдей, что скрипел плетень. Говорили в ухо, а разлетелось эхо, что скорлупа ореха. Скоро весь район, от Гранитного до Гнилуш, знал, что Гармонист из Дунькиной Деревни живёт в сарае с козлом. Компетентные органы оперативно отреагировали на городские слухи. Пригласили Гармониста для беседы, выясняли, почему тот ушёл из дома, достойно ли советского человека жить в одном помещении со скотиной, проверили разрешение на строительство сарая и содержание мелкого рогатого скота. Взяли расписку о сотрудничестве и отпустили.

А народ проходу не давал. На Дирижабельном, где Гармонист работал, виду не показывали, но за стол в обед с ним не садились. На улице бабы скалились, девки по вечерам пели обидные частушки, парни да мужики в него пальцами тыкали и плевали в его сторону сквозь зубы.

К концу лета иссох Гармонист до обглоданной шишки. Вместо глаз тусклые стекляшки.

Мать изошлась: Гармонист лекарств не пьёт, травы не помогают, молитвы не спасают. И порешили на барачном собрании: спасение одно,- Бригадир с его булатной шашкой.

Ай да в степи далёкой, ай да в широком поле, ай да ковали великие кузнецы мечи-кладенцы булатные. Ай да велик Силай ковал, ай да велик Наг заговаривал. Ай да сколь тех мечей выковано!? Ай да где те мечи!? Сгинули ль, ай да в курганы закопаны, неведомо. Ай да татарский хан, да ордынский шах, царь Ассатор, хранил один из этих мечей-кладенцов. Пуще вздоха Величайшего, пуще шепота Великого, строже ока своего. Ай да источается гора железная от клюва соловьиного, так текут времена, ай да в жизни человеческой и мгновения, - года.

Долго не могли красные отряды одолеть хана Ассатора. Подползали побитой собакой, получали удары сильнее прежнего. Мурлыкали кошкой, кусали собственный хвост. Налетали червлённой бурей, встречали зимнюю метель. Что придумали красные, чтобы победить хана Ассатора, не узнает никто. Одни в битвах полегли, другие в тюрьмах, да на каторгах сгинули. Ай да достался обломок заговорённого булатного меча-кладенца красному конному командиру. И выковал он из обломка меча шашку. И не знала та шашка поражения не в битве, не в бою, не в стычке. И висит та шашка на стене, в комнате сына красного конного командира, в соседнем бараке.