Колай Мартын – РУША (страница 4)

Истории начинаются не на Земле и живут, пока сохраняется тайна их рождения. И, если разгаданная тайна, брошенная на письменный стол сборником сухих анекдотов или учебником литературы, остаётся жить в параллельном мире детсадовских страшилок и полупьяных кухонных сказок, значит не всё потеряно для этого мира.

Последние частные бани в нашем городе исчезли задолго до моего рождения. А пустыри, оставшиеся на окраинах города, напоминающего столичный микрорайон, раскроенные невысокими заборами и раскопанные под огороды, постепенно застраиваются многоэтажками и закатываются под автостоянки.

Маленькая Швейцария, - берёзовая роща, место, где соприкасались, не претендуя не на одно дерево, межи трёх поместий, росла на месте Гранитного комбината, Заводской улицы и Проспекта Пацаева. Центральный парк, участник почти всех городских историй, остаток славной рощи, в которой, по преданию, был зарыт клад из обоза стряпчего Семёна Пустошкина. Клад отрыл, во времена помещика Бучумова, приезжий неизвестного сословия, тело которого было найдено, через несколько дней, в Неглиной, а вещи из клада, по преданию, видели в избушке смотрителя рощи. Избушка, переходившая по наследству от одного смотрителя к другому, стояла на краю берёзовой рощи, перед прудом, у переезда, за кинотеатром, на том месте, где коротает долгий век заброшенный склад.

Пригороды! О, Пригороды, сохранившие кучерявость лесопарковой зоны! Пригороды, не тронутые кладоискательской лихорадкой, испытавшие единичные посягательства на тайны своих приведений.

Кладоискатели! О, Кладоискатели, сколько ваших костей лежит в подземных ходах крепостей, в лесных трущобах, в пещерах, на дне горных ущелий! Кладоискатели, сколько вас бродит по извилистым городским переулкам и просторам холмистой равнины, потеряв всё, кроме надежды.

Кладоискатели, сколько вы знаете историй, услышанных за время поисков! Поэтому, необязательно начинать с длинного вступления, подводящего кладоискателя к основному повествованию, а начнём с главного.

Если хочешь увидеть Душу зарубленной Колдуньи, чтобы понять, где зарыт клад с бутылью Брюса, начинай тёплым летним полднем с берега Канала. Если всё сделаешь правильно, если вовремя прочтёшь, не забудешь, заклинание, сложенное на посиделках, на девичьих гаданиях, в прокуренных кухнях, вернёшься обратно. Если не с планом поисков, если не с кладом, то, хоть, с чистым, ясным рассудком.

Так становись же, милый, спиной к воротам Гранитного комбината, на «железку», и иди вперёд, не оглядываясь.

Почему отсюда? Кто знает. Вероятно, и легендам не хватает мягкого света синеватых ив, музыки проплывающих по каналу прогулочных кораблей, невидимых с «железки», направленной крутыми берегами глубокого русла, словно рупором, вверх, в небо.

Иди, смешно семеня по разбитым, неритмично набросанным деревянным шпалам. Иди по неживому, отполированному позвоночнику рельсины, смешно балансируя раскинутыми руками безкрылой птицы.

Иди... Глыбы, глыбищи и глыбки гранита и мрамора приветствуют тебя холодными, скорыми искрами Солнца, отразившегося на свежих, сверкающих изломах, словно оголившихся от застывшего вздоха рёбрами, со следами буров на скомканных плоскостях, с именами, торопливо и неровно намалёванными на сырых каменных пластях. Не оглядывайся...

К началу двадцать первого века от груд навалившихся друг на друга каменных блоков, привезённых в год открытия завода, остались редкие, прячущиеся под заборами в зарослях полыни полурассыпавшиеся, расслоившиеся обломки. И на Гранитный их не забирают, и горожане не раскалывают на щебёнку. Но кто считает смельчаков, проходивших по «железке».

Железнодорожная колея выходит из виража перед кочегаркой, вытягивается перед винным магазином, вдоль жилого дома, пересекает Лихачёвское шоссе, ведёт мимо автобусной остановки, поставленной на месте керосиновой лавочки, ведёт между второй кочегаркой и школой, пересекает Спортивную улицу, ведёт между Центральным парком и микрорайоном Центральный и, заложив вираж вокруг пруда и старого склада, уходит перед Водниками на Москву.

Перед алюминиевыми ангарами, у переезда через Спортивную улицу, недалеко от входа в парк, корявой запятой торчит последняя застава, ручная железнодорожная стрелка. От стрелки ещё можно повернуть обратно безо всяких потрясений. Многие так и делали, особенно после встречи с одичавшими собаками, в опустевшую летнюю ночь сбивающихся в торжественную стаю и острым лаем прощупывающих Центральный парк.

Иди... Расчитай время так, чтобы летней ночью подойти к бывшему складу, в котором сейчас автомастерская.

С первого раза редко кому удавалось сделать всё правильно. Дворняги шастают поперёк «железки», зыркают крепкими глазами. Не встречайся взглядом с хитрым, жестоким, безжалостным вожаком. Сказывают, что вожак несколько раз бывал во власти Бригадира, и поговаривают, что становился человеком. Если поймает вожак твой взгляд, никто и ничто не поможет тебе в узком тоннеле между забором автомастерской и забором микрорайона.

Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Да на Море-Окияне, да на острове Буяне стоит бел гора Алатырь. На той горе берёза, да овца, дуб, да сосна, ива, да вяз, да орлиный глаз. За ним чугунна доска, на доске письмена, да овёс, за доскою цепь, на цепи рыжий пёс. Синий месяц разгорается, Царь-огню поклоняется. Жёлтый месяц разгорается, Царь-огню поклоняется. Красный месяц разгорается, Царь-огню поклоняется. Да на белой горе Алатырь Горынь-цвет открывается. Пестик котлянный, лист голубой. Клёкот кливый, горыний мех, избави от собаки одной и ото всех. Забери же, пёс, свой гнев, свою ярость, острый зуб. Иль отлипнет псово мясо от раздробленных костей, оголеет псова шкура, затерзает пса репей, разорвёт гвоздём рудяным псовые кишки. Будь моё слово крепким крепко, твёрдым твердо, со красными воротами, со серебряным замком. Воротам не открыться, замку не отомкнуться. И свидетель в том бел-Старичок бела борода, что сидит на бел горе Алатырь. Аминь.

Почувствует пространство в себе молодого, храброго рыцаря и сгущается похолодевший воздух вдоль разряжённого узкого тоннеля в прозрачные стены, обозначенные сталью рельс. Утихнет в Центральном парке гуляние и разбуженный пьяными песнями и криками Дух старого склада погонит неприкаянную Душу Бригадира приманивать одиноких, напившихся до отключки мужиков к оврагу, на дне которого тощая речка собирается в маленькое проточное озеро. Духу Бригадира всё равно, кого мытарить. Духу Бригадира всё равно, кого таскать за пьяные виски, да бросать о земь, выбивая последний дух из безчувственного пьяного тела, не подпуская к своей заветной сердечной любови, к своей последней земной радости, к Духу Фиолетовой принцессы.

А Центральному парку хочется зарасти орешником, малиной, крапивой и ландышами.

Любовь! О, любовь! Ещё никто не смог определить, где начинается любовь, а где, Правь. Может, это и стремятся понять фанаты спрятанных чувств, старательно перечитывая в столичных и пригородных библиотеках в поисках древних карт пыльные, хрупкие листы трактатов по истории?

Местный сторожил, обработчик камня с Гранитного, хронический передовик и отчаянный чифирист, дед Мороз, ушедший в нирвану в середине семидесятых годов прошлого века, уверял, что, напившись до безпамятства, однажды, на девятое мая, проснулся у Центрального парка, напротив старого склада, на берегу озера. Проснувшись, вспомнил, что встретил женщину, удивительной красоты, светящуюся в ночи, в изумрудном платке, переливающимся синими и фиолетовыми всполохами. Но где, не помнит.

В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году попытку найти клад Брюса предприняли студенты Московского Архивного института. Под предлогом начала капитального ремонта, студенты перекопали почти весь пустырь вокруг склада. Строительный отряд был арестован в полном составе во время подкопа фундамента склада. Этот случай обратил внимание администрации города на пустующее помещение и, после настоящего ремонта, проведённого тем же строительным отрядом, но безплатно, склад использовался по своему прямому назначению до конца семидесятых. За это время были предотвращены: две попытки подкопа, одна попытка грабежа и один пожар.

Будничным утром лета тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, без документов, в грязной одежде, с трясущимися руками, не бритый, в перевозбуждённом состоянии, с ввалившимися глазами, с лопатой и огромной сумкой, был задержан аспирант Исторического факультета Московского Университета Сибуров Иван Григорьевич. Задержанный не сумел внятно объяснить цель своей поездки, и был оставлен в городском отделении милиции до прибытия следователя по особо важным делам. На следующее утро, задержанный найден в камере совершенно потерявшим рассудок. Задержанный не помнил ни своего имени, никто он, не помнил названия города, в котором задержан, название страны, в которой живёт, не узнавал своего отражения в зеркале, не ориентировался во времени. Через несколько месяцев, оправданный, с белым билетом, Сибуров Иван Григорьевич вышел из больницы, оставил аспирантуру и уехал в сторону Уральских гор. И след его затерялся.

Никто не знает, сколько молодцов, ради встречи с Фиолетовой Принцессой и клада Великого Брюса, поставили на карту свою жизнь и рассудок.