Колай Мартын – РУША (страница 3)

Настигнутые бело-синие точки воспоминаний, размозжённые о действительность, рассыпаются вдоль берега прудов растворяющейся во времени и в космосе границей бывших барских усадеб, брошенными на руки немногочисленных жильцов неремонтируемыми трёхэтажными домами с облезлыми, растрескавшимися стенами, неотличимыми от цвета илистого берега. Стоящие по пологим берегам прудов невозмутимые ивы бывших барских парков, давно не замечают судорожного дыхания трущихся ветвей, похожего на скрип, еще позволяют мальчишкам лазить по своим стволам. Иногда, зимой, не выдержав неожиданно сырого снега, Ивы сбрасывают ветви обнажают рыхлую, начавшую темнеть древесину долгим, сухим треском или сильным, пустым хлопком. Полуразвалившиеся трёхэтажки внимательным эхом провожают перекатистый треск, убегающий к панельным новостройкам.

Девчонки-подруги, которых старый дом, живущий чувствами своих жильцов, не в силах удержать внутри себя не тёплыми сказками об окружающем мире, не танцами послушной пыли в свете Солнца, процеженного двойным стеклом окна, девчёнки-подруги всякий раз оставляют дому дробное эхо в закопчённом пространстве гулкого подъезда, заполненного воспоминаниями.

Девчонки спрыгивают с крыльца через грязный щебень и битый кирпич, обнажившийся на месте содранных кусков асфальта, через забитые бумажками, окурками, прошлогодними листьями, вперемешку с ростками полыни, через ящички, открытые выдвинутыми перекошенными крышками каменных ступеней. Девчёнки стараются хлопнуть рассохшейся, исцарапанной, упрямо не закрывающейся дверью подъезда. Прижимая к земле подошвами сандалий головки розового клевера, девчонки идут по зарослям луговой осоки, срывая на ходу бело-синие шлепочки ромашек, выросших вдоль тропинок, протоптанных задолго до рождения девчёнок.

Девчонки идут к голоногой, кривой, потемневшей лавочке с отполированным сидением у перекошенного одного стола, убранной в заросли голоногой сирени. Они бережно прижимают, каждая к своей груди, свёртки истёртых полиэтиленовых пакетов. Раскладывают на лавочке и на столе игрушечную посуду, приносят с берега пруда ила для кукольного обеда и, старательно подражая шелесту мерцающих листьев, шепчут, укачивают наряженных в цветастое крошечное бельё оживляемых болванчиков. Распущенными, неубранными, размётанными на ветру молодыми ветвями, сирень смахивает падающие в пруд звёзды, разбивающиеся о тонкие прутья цикория, выскочившего среди зарослей клевера и осоки прутьями пресноводного коралла с синими раскрытыми медузами.

Перемешанная со смогом, иссушенная, истёртая автомобилями пыль поднимается измученными летними днями к Солнцу, чтобы, тронутая высотным холодом, осыпаться вниз зеленоватой пудрой на придушенные, чахлые, придорожные липы и вязы. Пыль и дождь, прижатые холодными ветрами к плоскому, словно сброшенному с высоты, бывшему барскому пруду, мелкой наждачной бумагой затирают воду пруда в мутную, мокрую байку.

Она сидела на лавочке в короткой кожаной юбке, в кожаной куртке, прикрывала зонтом не себя, а изрезанную, перекошенную столешницу. Носком туфли она подкидывала мшистую, набухшую землю, старалась добросить до золотистой бутылочной пробки.

Разговор не получался. Молчали, когда шли к автобусной остановке по единственной аллее, оставшейся от старого парка, среди высоких дубов с ярко-жёлтой листвой.

Время от времени, в ритме капель, с деревянным стуком тыкались в ветви, летели вниз сорвавшиеся жёлуди, дополняя лёгкое, ненавязчивое шуршание опавших листьев.

Уверенная рука откинула прядь волос за ухо, похожее на вывернутую наружу нежно-розовую, перламутровую створку раковины, открыла профиль лица с ясными, немного резкими контурами.

Робкая иллюминация, развешенная по столбам, вспыхивала неожиданно приятным оранжевым светом, повторяя полосу Млечного Пути, скрытого за облаками, прорисовывала между камнями домов тоннель улицы. Жёлтые и синие фонари рассыпались в кронах деревьев фосфорицирующими многослойными клипсами.

Истёртый пешеходный переход дробил размеренными паузами асфальт.

В подъезде панельной многоэтажки пахло кошками. Задрипанный лифт с бьющимися в конвульсиях стенами, превращёнными в журнал комиксов, раздвинул заскрежетавшие двери.

Она уселась на подоконник спиной к стеклу окна последнего этажа, быстро спрятала мелькнувшие под кожаной юбкой белые кружева, стукнула по подоконнику донышком пивной бутылки. Её силуэт прятал моё отражение от мутного стекла.

Снаружи, на стекле отпечаталось серо-синие вечернее небо городской осени, раскрошенная, щербатая линия крыш.

В конце улицы, над домами торчат два высотных дома-близнеца с переломанными рёбрами.

Внутри них, примерно в двух третях двадцатиэтажной высоты, теряется чувство пространства-времени. В этом доме время сжимается, а в этом растягивается. И совершенно невозможно сориентироваться, который лифт открывается левой рукой к выходу, а который правой...

Стекло незапертой рамы задребезжало от удара в спину, упругий ветер бросил на подоконник горсть холодных капель.

На лестнице, неосвещённой, с выбитыми лампами, тихое ерзание подошв, растянутое в высоту полумраком, стёрло шелест опавших листьев, оставило начальную пустоту.

Вспыхнули в чистом воздухе янтарные глаза свернувшейся на лавочке кошки.

Негромкий, мягкий блюз, безразличный к дождю, звучащий ускользающим ароматом дубовой коры, проводил до улицы, невидимой за зарослями шиповника и боярышника.

Земля ещё на один день приблизилась к убегающему краю Вселенной.

Глава 2 БУЛАТ И СЕРДЦЕ.

БУЛАТ И СЕРДЦЕ.

Одна из особенностей современной цивилизации в том, что современные города строят Вавилонские башни приданий и сказок, выставив на вершину сияющую кость официальных признаний.

Расплющенный, прижатый к земле тяжёлым облаком пыли, мегаполис втягивает в себя фольклор, рассказанный оригинальным языком провинциалов, обманутых городскими сказками.

Легенды местного значения, отличающиеся музыкальностью, очень личными, почти интимными интонациями, легенды, жизнь которых ограничена внутренностями небольшого города или двух-трёх деревень, платят за выход на столичный уровень потерей орнаментального построения. И к вершине подходят сглаженными, обглоданными, с подогнанными, обрубленными сюжетами, приемлемыми для официального признания.

Прозрачные в своей невинности и наивности, грёзы и желания, пролетев по центральным проспектам и престижным кварталам, отшвыриваются на сквозняки переулков обрастать пёстрыми перьями и пухом общипанных городских пьес.

Для того, чтобы сохранить свою тиражированную индивидуальность, бегая от одного пересказчика к другому, переплетённые и обросшие столичными обертонами, почти все приезжие истории остаются в изрисованных столичных подъездах, сохраняя призрак утерянной неповторимости. Большинство легенд, живших до времени свободной негородской или нестоличной жизнью, возвращаются туда, где родились, бросив на произвол судьбы свои оригинальные одёжки разного размера и фасона, нанизанные на веточки и косточки коренных столичных историй.

Города пригородной зоны, выросшие на местах иссыхающих деревень, принадлежавших князьям, графам, купцам, фабрикантам и жизнелюбивым богатеям различного пошиба, соседствующие с затягивающим пространством пока ещё не тронутого леса, охотно дают приют выхолощенным, поиздержавшимся легендам, одевают их в неброские одёжки городских окраин. Жизнь, безразличная к человеку и его легендам, затирает особенности былей, небылиц и, со временем, невозможно отличить реальные события от вымышленных, изначальные, природные кристаллы сложившейся провинциальной мудрости от хрусталя местной шлифовки.

Но, в каждом городе, среди дворовых пересмешек и сказок есть одна, реальность которой не оспаривается. Это повесть о несчастной любви и/или кладе, оставленном эксцентричным богатеем или лихими разбойниками.

Клады! О, клады столичных волшебников спекуляции и грабежа! Сколь многочисленны и потаенны легенды о денежках, спрятанных в изгибах проспектов и переулков.

Со времён основания, в болотистом изгибе спокойной реки, под сваями и фундаментами города спрятано столько золота, что хватило бы нашей Московской области на несколько лет спокойной жизни.

Отогревшись, отъевшись в пригородных дворах, выпотрошенные и пообкусанные, истории чаще всего объединяются в одну, добавляют к сюжету местные колыбельные о страшном оборотне, гуляющем по огородам между банями, а по праздникам по центральному парку в виде голого кота или дворняги с бриллиантовым ожерельем вместо ошейника.

Прославленный на всю страну Дирижабельным заводом, Институтом Физики, Гранитным комбинатом, Театром, на всю область Химзаводом, а среди узких специалистов спиртзаводом, построенный во времена, когда любовно оберегаемые границы поместий и полевые межи раздвинулись до самых дальних границ страны, прославленный на всю Страну, наш город сохранил в мутном пространстве задушенных сказок чистый, прозрачный взгляд.

Поставленные на перекрёстках степных дорог собирать каменеющую любовь скифских женщин по погибшим мужьям и нерождённым детям, каменные бабы скифских степей, потревоженные и растащенные по музеям и встроенные в фундаменты городских амбаров, сбросили накопленные за века рыдания. И невыплаканные слёзы рухнули обломками не родившегося ангела: корпусами заводов и блоками фабрик. Не избежал печальной участи и наш город, в котором до сих пор гуляют где-то светлые годы моего детства.