Колай Мартын – РУША (страница 2)

Осознавая свою необходимость и величие, серой шероховатой стеной ливень уверенно выдавливал с поля всё живое, перемигивался с последними лучами Солнца, острой, редкой дробью бьил по обгорелой шее, голым рукам, распаренной спине, разукрашивал леопардовыми пятнами выцветшие ручки кос. Стеклянные, брошенные на произвол судьбы, капли врезались в стальные лезвия, подставленные последним проблескам Солнца, перебирали гармоники, продолжали нескладным оркестром колокольный удар. Капли бросились вдогонку мужикам, неспешно бредущим позади женщин к неглубокой опушке близкого леса, врезались в огромные, тусклые когти кос, вскрикивали глухими звонами, которые теряются среди дробящихся на лету стрел, рухнувших сквозь рыхлую тучу, навстречу молодым росткам стеклянного бамбука, вырастающего из жёсткой земли.

Только ночью, выбиваемая дождём, липкая жара трудно, нехотя растворилась между невидимыми каплями. Её душный, влажный послед не то поднялся к застеленному небу, не то прижался, поутру, к земле редким, спокойным туманом, оставив воздух острой, прозрачной прохладе.

К утру закончился и ливень. Так же, как и начался: редкими, хаотичными конвульсиями. Последние, невесть откуда взявшиеся капли отлетевшего ливня лениво стукались в песчаные мурашки.

Разрубивший реку понтонный мост тянет за собой песчаный берег до самого шоссе, бросает остатки песка в придорожные канавы.

Облезлые рыбёшки притопленных лодок, пришпиленные к берегу железными прутьями, хранят девственную гладь реки внутри своих раскосых тел. Солнце щекотит помутневшие, набухшие от дождя мутные струи, которые река перемешивает быстрыми бурунчиками. Но щекотливые блики только разбиваются о волны скользкой, плоской россыпью и река трётся с ласковым шепотком о тростник, плещет шебутными волнами по пологому берегу, старается докинуть кусочки желтоватой пены до ракушек, вылезших из реки слишком далеко.

По ночам, выставив наружу желтовато-серый язычок, выбираются ракушки к тонким, мягким, плюхающим волнам, раскрывают створки навстречу свету купающихся звёзд, навстречу осыпающейся со звёздных лучей Пыльце Небесных Кувшинок. Осторожными, невидимыми пузыриками, просыпавшимися между перламутровыми створками, припудривает Пыльца Небесных Кувшинок блестящие, гладкие, влажные розовато-серые тела. И, через несколько лет, спрятанная от проточной воды, собирается Пыльца в матовый комок желтоватого речного жемчуга.

Иногда, так редко, что даже Великий Садовник Небесных Кувшинок забыл о последнем случае, в раскрытые створки самой большой, самой перламутровой ракушки залетает Пыльца Самых Дальних Синих Звёзд.

Дева-ракушка, стараясь успеть до рассвета, сомкнув створки раковины, спрятав упругий язычок в песок, медленно возвращается в реку и замирает в илистом дне, в тени нежной ивы или среди ножек остролистого тростника.

Не пойманная Пыльца Небесных Кувшинок, сбитая в ажурную сеть, в тонкую полоску береговой пены, днём высохнет и надолго, может быть навсегда, затеряется в неширокой полосе нетронутого травой песчанного берега, слипшаяся в неотличимые от песчинок комки, затеряется в прибитом ливнем песке между канавками, оставленными упругими язычками ракушек.

Переплетаемые редкими каплями засыпающего ливня, прозрачные, бело-бело-голубые вихри, вырвавшиеся из твёрдых створок небольших раковин, играли по ночам с шершавыми, острыми листьями тростника и осоки, растворялись в ласковых листьях ив.

Ночной ливень убрал тропки, протянутые поперёк тонкой полоски песчаного берега, спутал приметы, отвёл возможные взгляды от больших, почти чёрных незамкнутых створок одинокой ракушки, замершей у подножья свай.

Перед ракушкой, среди вкопанных по плечи, выморенных до черноты дубовых стволов, углубляла пространство невидимая прохлада, в которой росли бесстрашные, неторопливые мхи. Прямая, плоская тень настила оторвалась от робкой ракушки и нехотя наползла на мокрое крыльцо по стоптанным ступеням.

Из-под лоскутов выцветшего дермантина, которым была оббита входная дверь, торчала сухая трава вперемешку с тряпками и жёлтыми кусками речного тумана, вдохнувшего свет поздней Луны, - растрёпанной воробьями ваты.

Вздыбленная пыль, обезумевшая от упавшего внутрь чистого, промытого утреннего воздуха, перемешивала сверкающими узорами бесконечных траекторий густой, терпкий, сладковатый запах неизвестного настоя с запахом забытого чердака и отливающих золотом запахов трав, развешанных пучками по стенам, перемешивала запахи со светом из окна, невидимого за поворотом длинного коридора.

Из-за куска дерматина, прикрывающего лаз в нижнем левом углу двери, тихо, словно на цыпочках, вошла кошка, потёрлась о мокрую плетёнку сандалий.

Откуда появилась Тётушка, осталось тайной. Вероятно, она сплелась в береговом, давным-давно построенном доме из пыльного воздуха, замешенного на безплотных Солнечных лучах, пропитанных запахом лесных трав.

- Деву-ракушку встретил?

- Там нет девушки.

- Последние годы одни шелеканы выходят. Берегиням играть не с кем. - Белый, в жёлто-зелёном орнаменте платок, глубокие глаза. - А в комнату, чего не вошёл? Тётушка достала из-за брезентовой занавесочки, скрывающей пустоту в стене, ключ с большим кольцом.

- Я не знал, что там ключ. Да, не открыл бы без Вас.

Напротив двери висело чистое зеркало, заклеенное фотографиями родственников, оставившими маленькое чистое пространство, в котором, иногда, отражается профиль с тонким носом и твёрдым подбородком, профиль Тётушкиного лица.

Белые оконные занавески, вышитые по краям синими и зелёными полосами, прятали за полупрозрачными складками оконные рамы, прикрывали узкие плолосы пологого берега.

Ветер придимал свои щёки к стеклу, неслышно раскачивал осоку и густые кроны прибрежных деревьев.

Голенастая девчонка пробежала по мокрому песку от одной занавески к другой, перепрыгивала через ракушки, ползущие по мокрому песку от реки неведо куда.

Комнатная пыль в солнечном луче понеслась следом за мной сверкающим, хаотическим ураганом.

- Куда идёшь-то?

- На лестницу.

- Не на Лысу Гору?

- Нет.

- Дорогу знаешь?

- Ага.

Кошка, сидевшая на приземистом диване с откидными валиками по бокам и вылизавшая лапу, подняла голову и блеснула в мою сторону прозрачными глазами. В открытую дверь, скользнув с реки, шарахнулись Солнечные блики.

Проложенная к вершине огромного, крутого холма, лестница с потемневшими дубовыми ступенями, с отполированными перилами, издалека казалась позвоночником огромного, миролюбивого животного, уткнувшегося в склон, заросший дубами и елями, липами и клёнами. У самой вершины холма лестница изгибалась немного, словно пёстрое перо, выпавшее на взмахе из крыла, прочертившее просеку вдоль крутого склона. Перо, вдруг, крутанулось в упругом потоке, отбросившем его на другую сторону вихря, а пространство задёрнуло наверху байковую занавеску леса.

За последней ступенькой, на изрытой канавами голой вершине, ничего не было.

В порыве ветра деревья окатили потоком сорвавшихся вниз крупных капель. Густая трава пригнулась у кромок асфальтового шоссе, простодушно и прямо брякнувшегося перед крашенными монастырскими воротами. Невысокая монастырская стена, плоскими уступами охватывая склон со стороны Лысой Горы, отделила небольшой островок леса, растущего на вершине холма. Далеко справа виден склон Лысой Горы, надрезанный поперёк тропинками, протоптанными коровами. Внизу, у реки, ивы неторопливыми водопадами окружили Тётушкин дом. Противоположный берег реки завернулся в синеватую дымку, прячет берёзу, стряхивающую с гибкой ветви размякшие листья.

Прикладное значение лестниц, форма ступеней которых не изменилось со времён зарождения человечества, приобрело параллельное мистическое значение, особенно в городах, оторванных от живой природы.

Из-за недолгой продолжительности человеческой жизни и необходимости накопления знаний следующими поколениями, лестницы стали фактом, подтверждающим импульсную природу эволюции человечества, словно позволяя человеку, ещё при жизни, подняться немного выше понимаемого им мира.

Среди перепутанных переулками городских улиц, встречаются лестницы всевозможных видов и назначений. Но особенно интересны брошенные, ведущие неизвестно куда.

Вместе с переезжающими, счастливыми новосёлами, память о старых кварталах прорастает в новостройках глубокой эмоциональной структурой: несколькими стоптанными деревянными ступенями во дворе многоэтажки. Напоминаниями о существовании непостижимой, невидимой действительности невесомая лестница с продавленными перилами, сваренная из арматуры, брошена неровными штрихами на склон насыпи у шоссе. Горкой ажурных сварных перетяжек внутри газона между липами, брошен мост над несуществующими трубами газовой магистрали. В забытых уголках старых городских парков и на засаженных бессвязными деревьями пустырях, замерли покосившееся ступени окаменевших источников, ведущие неизвестно куда. Белеют скользкие, отлакированные дождём мраморные ступени, пропорциональной горкой брошенные среди парка, рассыпаются дорожкой мелкого шлака.

Город, давно смирившись с бульварами, парками, разбавляющими его упрямый характер, прячет в потаённые уголки островки отлетевших сказок. Во время зыбкого, безпокойного сна туда приходят городские мечты, чтобы вспомнить о тихой, прозрачной, невероятно далёкой жизни. Но утончённой вкус признанной необходимости выталкивает шумливой предпраздничной суетой воспоминания, вспыхивающие во сне еле заметными бело-синими точками. Из центральных улиц, из затянутых в стёкла витрин, из жидких бульваров с обречёнными на обязательный уход и заботу деревьями с рано желтеющей листвой, из полуизвестных переулочков, заставляя всезнающие сквозняки закрывать подлетевшими кусками бумаг вспыхивающие бело-синие просверки, воспоминания незамеченными улетают по-над пунктиром бордюрных камней к городским окраинам. И вслед за ними белесая, пористая, холодная лава микрорайонов растекается вдоль трещин лопнувших, продавленных, расчёсанных колёсами автомобилей асфальтовых корок шоссе.