Кодзи Судзуки – Прилив (страница 48)

Если сравнить душу с ветром, то явление, которое он вызывает, называется жизнью, а если это жизнь, то цикл ее колебаний может длиться всего около восьмидесяти лет.

Небо стало ясным, и опасения по поводу дождя улетучились. Хотя утром ещё виднелось несколько тонких облаков, как только солнце взошло над головой, стало жарко, как в разгар лета. Вместо того, чтобы беспокоиться о дожде, теперь лучше беспокоиться о том, что станет невыносимо жарко, а затем появится жажда.

Группа делала пятиминутный перерыв каждый час ходьбы, медленно поднимаясь в ровном темпе. Когда на пути встречались трудные участки лесной тропы, возглавляющий колону гид и другие участники восхождения по очереди кричали: «Сангай[1], Сангай рикон сейдзё!»

Это слово, написанное с помощью китайских иероглифов, означает «исповедь». Так называемые шесть корней относятся к сумме шести элементов, составляющих тело и разум: глаза, уши, нос, язык, тело и разум. Через исповедь, очищая органы чувств, можно слиться с духовной энергией горы, и это единство может более-менее облегчить боль во время восхождения

Кавагути искренне надеялся, что хор практикующих, поющих в унисон «очищения шести корней», сможет проникнуть в сознание Кашивады.

Под пение тело как будто толкало вперёд естественным потоком. В однообразном повторении шага за шагом эта гармония обладала некоторой силой спасения.

Начиная с двух часов ночи, когда небо было ещё тёмным, они поднимались уже четыре часа, и теперь пришло время второго завтрака (считая тот, что был в общежитии). После этого предстояло ещё два приёма пищи — обед и ужин.

Люди с меховыми накидками, повязанными на бёдрах, сели прямо на покрытую бамбуковыми листьями землю — толстые шкуры не давали им промокнуть. Но если сесть так же в хлопчатобумажных спортивных брюках, можно было почувствовать, как роса на траве проникает в нижнее бельё.

Поэтому Кавагути достал из рюкзака пластиковый коврик и нашёл подходящий камень, чтобы его разложить. Тем временем, остальные практикующие расположились по обе стороны от тропы на травянистых участках и достали рисовые шарики, которые им дали в общежитии. После первого завтрака в два часа ночи все были очень голодны, но каждый получил только три рисовых шарика, и если сейчас съесть больше одного, то на обед, а может, и на ужин, ничего не останется. Вкус риса был довольно пресным, так как он подавался вместе с цукудани[2].

По направлению дальнейшего их движения была глубокая долина, и судя по журчанию воды, там протекала маленькая речушка.

Внизу виднелась извивающаяся асфальтированная дорога.

Через просветы в деревьях мелькавшая внизу, она резко контрастировала с тихим горным пейзажем.

То место следовало воспринимать как нечто потустороннее, наподобие границы между миром людей и духов. Кавагути оторвал взгляд от серого блеска асфальта и продолжил есть свой единственный рисовый шарик, который у него был на этот приём пищи.

После завтрака они шли ещё около часа, и наконец достигли границы, отделяющей их от мирской жизни.

«Женский барьер»

Эти чёрные иероглифы были написаны на табличке над вратами тории[3], и они означали, что женщинам запрещено подниматься на гору дальше.

Женский барьер[4]... Произношение было очень странное — смесь мягкости и твёрдости. Кроме того, это словосочетание никогда не употребляется в повседневной жизни, и своим произношением создает потустороннюю атмосферу уже одним буквальным значением.

Когда они добрались до этого места, из просветов между соснами уже не было видно дороги, туман усиливал мистическую атмосферу, а знакомая реальность казалась такой отдалённой.

После этого, последнего часа ходьбы, во время отдыха перед вратами тории до Кавагути донеслись несколько голосов практикующих. Они разговаривали и смеялись, беседа была пропитана мирской атмосферой, что и вызвало любопытство у него.

Начал этот разговор один из практикующих, с татуировкой в форме змеи на спине. Он сказал, что женщинам, в месте, где им запрещено появляться, он только что видел девушку позади большого кедра. Другие практикующие вместо того, чтобы начать надсмехаться над ним, один за другим начали подтверждать это: «Я тоже её видел», и разговор оживился.

— Как она выглядела? — спросил кто-то, и несколько человек ответили: «Она была, как и мы в белой одежде, с распущенными волосами. Молодая и красивая женщина». Их наблюдения были одинаковыми и очень точными.

— Хоть она и была вся в белом, это было не белое ритуальное облачение монахини, а простое белое длинное платье.

Молодую женщину невозможно было представить одной в этом диком лесу. И это было явным видением, но некоторые люди всё равно говорили нечто наподобие: «Может, это богиня горы», и в их разговорах слышался смех.

— Запрет посещать вершину горы Оминэ Ямагамитаке относится только к человеческим женщинам, за исключением горной богини. Возможно, бог здешних гор изначально был женщиной.

Идея о том, что эта девушка — здешняя горная богиня, нашла отклик у многих, и они кивали: «Да, всё верно, да, так оно и есть».

Практикующие, казалось, были рады, что молодая и красивая женщина-призрак сопровождает их на протяжении пути.

Кавагути вспомнил короткую историю об Эн-но Одзуне. Когда он был помилован и вернулся в столицу из изгнания с острова Идзуосима, он проклял бога Хитокото-нуси-но-микото, который его оклеветал, превратив его в змею и бросив на дно долины. Говорили, что проклятие до сих пор так и не было снято с Хитокото-нуси-но-микото.

Если это так, то этот призрак, который являлся им во время путешествия в лесу, мог быть Хитокото-нуси-но-микото в женском обличии. Кавагути с трудом сдержался, чтобы не высказать эту мысль вслух.

[1] Слоган, выкрикиваемый практикующими, изначально означает «Сангай, Сангай, шесть корней чисты». Буддийский термин. Шесть чувств — глаза, уши, нос, язык, тело и разум — могут видеть и слышать всё, а также получать все ощущения. В 6-м томе священного текста «Лотосовой сутры» говорится: «Затем вы достигнете чистоты корня глаза, как указано выше; чистоты корней уха, носа, языка, тела и разума. После того, как эти шесть корней будут очищены, продолжительность вашей жизни увеличится еще на 200 миллионов миллиардов лет». Позже это обычно относится к отсечению всех мирских желаний.

[2] Цукудани — это блюдо японской кухни, состоящее из небольших морепродуктов, мяса или водорослей, которые были отварены до сладкого и острого вкуса с приправами в соевом соусе и мирине.

[3] Врата тории – П-образные ворота без створок в синтоистском святилище. Сооружение в японском стиле, расположенное на дороге, ведущей к святилищу, состоящее из пары толстых деревянных столбов, и двух горизонтальных балок на них.

[4] Дословно это переводится как «женский барьер» — причём чисто грамматически тут нет особого простора для разночтений. Хоть я японского и не знаю, но с помощью переводчиков нетрудно убедиться, что «女人» означает «женщина» (причём как на японском, так и на китайском), а «結界» в разных контекстах переводится с японского как «барьер», «граница» или «защита».

https://myx.ostankin.net/nyonin-kekka

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ГОРА ОМИНЭ Глава 6

Когда они подошли к чайному домику Дорогава Онсен, горная дорога разделилась на две ветви: одна вела вниз, к горячим источникам Дорогава, а другая — к вершине горы Оминэ Ямагамитаке[1] и храму Оминэсан-дзи.

На развилке стоял указательный столб с надписью «К Ёсино — 24 километра».

Это означало, что примерно за десять часов ходьбы группа преодолела двадцать четыре километра. До сегодняшнего ночлега в храме оставалось всего два километра, что казалось уже совсем близко по сравнению с пройденным.

Когда они миновали чайный домик Дорогава Онсен, поверхность под ногами снова стала неровной. Очевидно, поблизости находилась огромная каменная плита. Растительности заметно поубавилось, деревья почти перестали встречаться, и успокаивающе дул тёплый горный ветер, приносящий умиротворение.

Справа от тропы, в конце подъёма, находился выступающий камень, известный как «Западная смотровая площадка».

Оттуда открывался обрывистый склон глубиной в триста метров.

Крики птиц усиливались, горный ветер, казалось, резонировал со всей долиной, и воздух вокруг неё бесшумно дрожал.

Кавагути внезапно принялся искать Кашиваду, опасаясь, что тот соблазнится глубиной пропасти, поэтому не сможет удержаться от наваждения и прыгнет вниз.

Однако не было никакой необходимости утруждать себя поисками — Кашивада присел на камень позади него, чтобы передохнуть.

Кавагути снова невольно призадумался: «Если бы Кашивада действительно спрыгнул со скалы и погиб, как бы это повлияло на меня?»

Его другая половина исчезла бы, и он, возможно, не почувствовал бы никакого влияния, но вероятность нарушений в памяти и сознании была бы всё ещё довольно высокой.

Пройдя через храмовую общую спальню на вершине горы Оминэ Ямагамитаке и поднявшись по каменной лестнице, они попали в главный зал храма Оминэсан-дзи. На высоте 1119 метров храм выглядел величественным и торжественным, в нём чувствовались кропотливая работа создателей. В этом зале находилась статуя, символизирующая силу Царя Тибета[2], которую Эн-но Оздуна открыл после тысячи дней медитации в горах. В углу алтаря также была установлена статуя самого Эн-но Оздуны.