Клод Фаррер – Корсар (страница 57)

Кощунство возмутило Тома больше, чем это сделали бы двадцать оскорблений.

— Молчи! — приказал он, сразу рассердясь. — Богородица эта, перед которой ты недостойна стать на колени, уж, наверно, стоит твоей цыганской Смуглянки, которая может спать с кем хочет, а все ж не помешала тебе попасть в мои руки!

Вне себя от этих слов пленница подскочила на месте.

— Сам молчи, нечестивец! — завопила она. — Моя Смуглянка спасла от тебя мою девственность, заставив тебя уважать ее, несмотря на всю твою силу и все твое распутство и несмотря на распутную поддержку твоей собственной богородицы, богородицы развратной и непотребной.

Оскорбление ударило Тома Трюбле, уже разъяренного, как курок ударяет в огниво заряженного мушкета. В тот же миг ярость самца буквально ослепила Тома Трюбле. И тогда-то он и потерял на самом деле в одну минуту достижения трех месяцев. Действительно, Хуана, вызывающая и насмешливая, стояла перед ним, подбоченясь, сразу обретя все свое хладнокровие, тогда как Тома его потерял. Трюбле видел ее перед собой в позе женщины, ради вызова отдающейся и уверенной, что ее не посмеют взять. Задетый за живое, он решился. Он бросился на нее, как уже бросался два раза. И был так стремителен, что опрокинул ее на постель и упал на нее раньше, чем она успела опомниться. Но нелегко осилить сопротивляющуюся женщину, если только не употреблять бесчеловечной жестокости. И Тома не дошел до этого, так как при первом же крике противницы он ее выпустил, разжал пальцы, сжимавшие хрупкие кисти ее рук, и убрал колено, которым давил нежный живот. А в такой битве самца против самки тот, кто раз отступил, тот побежден. Выиграв одну отсрочку, Хуана сумела выиграть и другие. Крича, как будто с нее живьем сдирали кожу, как только она чувствовала, что положение ее становится опасным, она таким образом заставляла почти оцепеневшего любовника постепенно терять все достигнутые им преимущества. Исход такой борьбы не подлежал никакому сомнению. Через пять минут Тома поднялся, разбитый наголову, и отступил. Хуана, едва освободившись от сжимавших ее объятий, также поднялась и одновременно с Тома вскочила на ноги. Она испытала страх. Но победа вернула ей смелость. Она разразилась пронзительным смехом:

— Я говорила! — закричала она. — Я говорила, что твоя богородица, богородица подворотен и перекрестков, не одолеет моей Смуглянки из Макареньи… моей Смуглянки, которая охранит мне мою девственность, так как я теперь же дала обет пожертвовать ей, как только вернусь в Сиудад-Реаль, платье из золотой парчи…

Тома выходил уже в дверь. Услышав эти слова, он повернулся, как ужаленный:

— Клянусь богом! — проворчал он, стиснув зубы. — Я беру обет на свой счет! Аминь! Я сам заплачу за платье из золотой парчи для Смуглянки! Но Смуглянка на меня не рассердится, если, чтоб снять с нее мерку, я переменю ей сначала часовню?

Хуана, раскрыв рот, оторопев, сразу прекратила издевательство.

— А впрочем, — закричал Тома Трюбле, в свою очередь разражаясь смехом, — впрочем, если Смуглянка рассердится, то Богородица Больших Ворот сумеет испросить мне прощение…

Дверь с шумом захлопнулась за ним.

VII

В кабаке под вывеской «Танцующей черепахи», где в этот вечер выпивали Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, и Мэри Рэкэм, его любовница, и венецианец Лоредан, и флибустьер с Олерона, и уроженец Дьеппа, и много других авантюристов — все люди с весом, Тома Трюбле, войдя внезапно, произвел сенсацию, так как, в противоположность обычному своему поведению, которое часто бывало резким, но все же оставалось спокойным, Тома Трюбле на этот раз шел воинственными шагами и бросал вокруг себя свирепые взгляды. Дойдя до скамейки, он скорее упал на нее, чем уселся; заметив кружку, только что наполненную вином, он схватил ее и опорожнил одним глотком, причем никому не пожелал хотя бы доброго вечера. Удивленные флибустьеры прервали собственное пьянство и молча разглядывали прибывшего.

Тома, кончив пить, разбил яростным ударом кружку о стол.

— В чем дело? — решилась спросить Мэри Рэкэм, более скорая на язык, чем мужчины.

Но Тома ничего не ответил. Может быть, он и не слышал.

— Братья Побережья! — закричал он вдруг, обводя всех взглядом, сверкавшим, как молния. — Братья Побережья! Вам не надоело, как мне, протирать штаны о кабацкие скамейки и опорожнять кошельки, не зная, когда вам придется снова их наполнить! Если да — вы мои люди, а я ваш! Ну, допивайте кружки и очистим стол. Теперь слушайте меня все: кто из вас согласен подчиниться мне, как капитану, и подписать со мной договор на прекрасную и превосходную экспедицию, которая нас на веки вечные обогатит, если будет угодно Богу и нашим святым заступникам.

За мертвым молчанием, которым встречены были первые слова этой речи, последовала неистовая суматоха. Вскочив, как на пружинах, флибустьеры вопили от восторга, потрясая мушкетами, так как их обыкновением было не расставаться с ними нигде: ни в бою, ни в кабаке. В течение целых пяти минут шум был такой, что нельзя было расслышать ни одного слова. Но в конце концов пронзительный голос Рэкэм выделился в хоре остальных.

— Ура! — закричала она. — Клянусь господней требухой! Капитан Тома, я хочу быть в этом приключении твоим матросом, если ты мне не откажешь! И я последую за тобой всюду и пойду, куда ты пойдешь, на жизнь и на смерть, и даже в самое пекло ада!

Остальные, вопя и ругаясь, вторили ей. Тома, с гордостью вспоминая, как недавно собственная его команда на «Горностае» поднимала такой же невероятный шум в часы, предшествующие каждому выигранному сражению, почувствовал и на этот раз, что его сердце наполняется воинственной и торжествующей радостью. И только обождав довольно долгое время, ударил он кулаком по столу, чтобы водворить молчание.

— Кто-нибудь из вас, — спросил он, — знает, понаслышке или потому, что сам там побывал, некий город в королевстве Новой Гренады, который называется Сиудад-Реаль?

— Я, — ответил венецианец Лоредан, поднимаясь со своей скамьи.

И так как он пил в самом конце кабака, он подошел к Тома и уселся прямо на тот стол, за которым сидел капитан. Обрадованный Тома ударил его по ляжке.

— Итак, — сказал он, — ты, брат Лоредан, ты знаешь Сиудад-Реаль в Новой Гренаде?

— Да, клянусь святыми Марком и Львом! — подтвердил венецианец. — И, кроме того, заметь, брат Тома, что я знаю его не понаслышке, а потому, что сам в нем был, я сэр Лоредан из Венеции, флибустьер.

— Черт возьми! — выругался восхищенный Тома, — вот проводник, который нам нужен был. Приятель, расскажи-ка нам про этот город, о великолепии которого столько говорят, и скажи нам все, что ты знаешь о нем. А вы все, Братья Побережья, слушайте обоими ушами: так как, говорю я вам, именно Сиудад-Реаль я намерен взять приступом и предать его огню, мечу и разграблению.

И в тот же миг раздался гром восторженных восклицаний. Немного флибустьеров ясно себе представляли, каков этот Сиудад-Реаль, но все слышали о нем как об очень богатом городе и, стало быть, годным для грабежа.

Между тем Лоредан-Венецианец ждал, пока стихнет общий крик. Затем он заговорил своим обычным голосом, очень мягким и ровным.

— О Сиудад-Реале в Новой Гренаде, — сказал он, — я все знаю, не только знаю в нем по названию каждую улицу, каждую площадь и каждые ворота, но также много раз осматривал укрепления, форты, крепости, замок и редут. Так как я не был в нем простым путешественником, который придет, поглядит и уйдет, но жителем и даже гражданином. Мне случилось даже быть офицером того гарнизона, который держит в Сиудад-Реале король Испании.

Утверждение это, хотя и странное, не удивило флибустьеров. Флибустьеры видели все, всем занимались и не находили ничего особенного в том, что один из них когда-то был хоть бы испанским офицером. Один Тома Трюбле приподнял брови. Но это ничуть не смутило Лоредана.

— Так вот, — продолжал он спокойно, — что нам теперь важно знать о Сиудад-Реале: Сиудад-Реаль — превосходно снабженная крепость и способна выдержать несколько месяцев правильной осады. Чтобы захватить его по всем правилам, необходим флот, а также армия. Флот должен состоять из восьми или десяти линейных кораблей, так как фронт, обращенный к морю, заключает восемь или десять хороших батарей последнего образца, из которых каждая стоит корабля. Армия должна будет состоять, по крайней мере, из шести тысяч человек, так как гарнизон насчитывает три тысячи пятьдесят, из которых каждый сражается за зубчатой стеной и стоит двоих незащищенных. Кроме того, Сиудад-Реаль окружен большим валом, с бастионами, куртинами, люнетами, рвами глубиной в пятнадцать футов и брустверами толщиной в семь футов. Снаружи находится несколько отдельных фортов, числом десять. Заняв форты и укрепленный вал, осаждающие встретят пять обнесенных окопами монастырей, образующих второй укрепленный пояс города. Две тысячи четыреста монахов составляют там настоящий гарнизон, так как губернатор испанского короля дал им восемьсот мушкетов и тысячу шестьсот пик. Я там был, когда их раздавали. Когда будут заняты, в свою очередь, и монастыри, останется еще цитадель или замок, с очень высоким редутом посередине, фланкируемым четырьмя сторожевыми вышками. Пятидесяти человек внутри достаточно, чтобы задержать пять тысяч, пока главнокомандующий вице-королевства не поспешит на помощь из Санта-фе де Богота во главе двадцати тысяч солдат, которыми он командует. Между Санта-фе и Сиудад-Реалем меньше ста миль.