Клод Фаррер – Корсар (страница 56)

— Э, тебе-то что? — сказал Краснобородый, хохоча во все горло, — ты разве моя законная жена, я тебе разве клялся в верности, что ты так ревнуешь?

Мэри Рэкэм мгновенно выхватила из-за пояса нож и воткнула его в стол; острие вонзилось в дерево, по крайней мере, на два дюйма.

— Мне что? — возразила она, и ее вздернутая губа обнаружила белые зубы. — А вот что: мне не нужно ни мужских клятв, ни поповских молитв, чтобы удержать свое добро. И вот что за меня постоит…

Она показывала пальцем на вонзившийся в стол нож.

Тома галантно вытащил его и передал ей. И ему пришлось употребить всю свою силу, чтобы сделать это сразу, так сильно ткнула ножом эта дама.

— Вот черт! — сказал он восторженно. — Это не похоже на работу спустя рукава. Мне бы хотелось иметь помощь этой руки при абордаже!

Польщенная возлюбленная Краснобородого ударила кулаком по плечу Тома.

— Клянусь господней требухой! — вскричала она, — я хочу такой абордаж! Я буду ему рада, если мы будем драться плечо к плечу! Капитан Тома, я сказала тебе, что ты мне нравишься, а мое слово верное!., слушай же: когда я надую этого борова Бонни… а это, наверно, будет скоро, потому что дьявол меня опоил или ослепил в тот злосчастный день, когда я взяла себе в любовники эту скотину!.. Когда я его надую, говорю я, то это будет, — если найду тебя в своих водах на расстоянии пушечного выстрела, — с тобой…

На что Краснобородый ответил такими раскатами смеха, что действительно чуть не лопнул.

С этого дня Тома отказался от одиноких прогулок, которые и до сих пор не давали ему удовлетворения. Он нашел лучшее развлечение в обществе веселого флибустьера и его воинственной подруги, а также и разных других авантюристов, которые, подобно Краснобородому, не имели сейчас ни гроша, а шатались по всем кабакам острова, чтобы использовать тот небольшой кредит, который им еще предоставляли. Тут пили вперемежку люди самые необычайные и самые разнообразные. Тома Трюбле отметил среди прочих одного француза, родом с острова Олерона в провинции Они; француз этот, воспитанный в духе так называемой реформированной религии, сохранял в силу этого кажущуюся строгость нравов, весьма близкую к ханжеству, но был ничуть не менее храбр и отважен, чем любой католик. Другой француз, родом из Дьеппа в Нормандии, был до того жирен и толст, что при виде его можно было счесть его калекой, хотя на самом деле никто не мог сравняться с ним в живости каждый раз, как надо было устремляться навстречу ударам и особенно, когда надо было на один удар ответить десятью. Третий молодец своеобразием превосходил даже первых двоих: это был венецианец, называвший себя дворянином и всегда прибавлявший к своему имени Ser, т. е. господин, — на венецианском наречии. Этот дворянин уверял, что происходит из семьи патрициев, чуть ли не дожей. Он именовал себя Лореданом; впрочем, это громкое имя, имя древнего дожа, шло к редкой красоте его лица, к тонкости его рук, к гордой и мягкой грации его походки. В остальном этот Лоредан — принц или мужик, безразлично — был настоящим флибустьером, и из лучших, хотя в противоположность нормандцу из Дьеппа и гугеноту с Олерона, так же как и всем почти товарищам их, он не был прирожденным моряком, а начал плавать уже возмужалым; детство его и юность составляли настоящий роман. Не было такого ремесла, в котором Ло-редан-флибустьер не поупражнялся бы, должности, которой бы он не занимал, авантюры, которой бы не испытал на суше и на море, в лагерях, в городах и при дворе, словом, всюду, где должным образом ценят хорошую шпагу, которая не залеживается в ножнах.

Эти люди и много других стали отныне привычным обществом Тома Трюбле, который по-прежнему жил на борту «Горностая» и ежедневно сносил гордые речи и резкости севильянки Хуаны, но который отныне стал каждый вечер съезжать на берег на своем яле, чтобы разыскать в каком-нибудь городском кабаке шайку праздных флибустьеров, выпить с ними и повеселиться, — на самом деле или для виду. Впрочем, никто из этих людей и не подозревал, чтобы у Тома, короля корсаров, могло быть хоть малейшее основание не считать себя счастливейшим из смертных, а тем более, чтобы в вине и роме он мог искать забвения от обид, причиненных ему пленницей, — той пленницей, которая, в представлении всех авантюристов, людей мало чувствительных и не склонных подчиняться владычеству какой бы то ни было женщины, очевидно, была покорной служанкой такого бойца, как Тома Трюбле, — служанкой и рабой, послушной малейшим прихотям своего господина, всем его сладострастным и прочим фантазиям. Они бы немало удивились, если бы узнали, что в действительности не было ничего подобного…

VI

Тома Трюбле уже дважды пытался взять приступом добродетель или мнимую добродетель своей пленницы Хуаны. И дважды был он отражен самым решительным образом — так решительно, что он откладывал и переносил с недели на неделю свою новую атаку. Первые две последовали на протяжении всего нескольких часов, — одна на борту галиона, в тот день, когда его взяли на абордаж, другая на борту «Горностая», в ночь того же самого дня. Но с тех пор сто новых дней и сто новых ночей сменили друг друга, потому что прошло уже три полных месяца, как Луи Геноле ушел из гавани Тортуги, увезя на своем корабле всю прежнюю команду Тома Трюбле и оставив его почти одного на разоруженном фрегате.

Однако же Тома Трюбле все еще сдерживался, подавлял свой гнев и пыл и проявлял бесконечное терпение, как испытанный тактик: потому что на этот раз он решил бороться наверняка, прекрасно сознавая, что новая неудача была бы решительной или потребовала бы для своего исправления чрезвычайных и титанических усилий.

Без сомнения, грубая сила одолела бы сопротивление слабой женщины, в общем почти еще ребенка. Но Тома, хотя сначала и счел было это самым верным путем, хотя и угрожал девушке, что так и сделает, вскоре отказался от выполнения этой угрозы. Одно дело — изнасиловать женщину во время первого приступа ярости среди захваченного города или на палубе корабля, взятого на абордаж, и совсем другое — спокойно привязать эту самую женщину к четырем углам кровати и овладеть ею без препятствий и не торопясь. Тома тем более не мог решиться на такое запоздалое насилие, что чрезмерное самолюбие пленницы позволяло всего опасаться, если подвергнуть его столь жестокому унижению. Не раз Хуана клялась, что не переживет своего бесчестия, как она высокопарно выражалась. И Тома охотно верил тому, что она в самом деле способна убить себя, лишь бы только настоять на своем.

Наступил, однако же, и день третьего боя, так долго откладываемый и оттягиваемый. И Тома Трюбле, который столько времени ждал, чтобы лишь в удачный миг завязать сражение, имея все преимущества на своей стороне, вдруг забыл всякую осторожность, в одну минуту потерял достижения трех месяцев, и, выйдя из терпения, перестал соображать и стал действовать наобум. Это случилось во время одного из тех церемонных разговоров, которые происходили у него с Хуаной и которыми она пользовалась, чтобы постоянно раздражать его тысячью дерзостей. Снова зашла речь о Сиудад-Реале Новой Гренады. И Хуана, продолжая распространяться все с тем же самодовольством и даже тщеславием о пышности этого города, который она почитала как бы собственным владением, заявила вдруг, что Тома сможет скоро сам убедиться в действительности этого великолепия, ни с чем в мире не сравнимого.

— Как сказать, — молвил Тома, не сразу заметив, к чему она ведет. — Как сказать! Как же это я увижу?

— Увидишь собственными глазами! — сказала она.

Они говорили друг другу ты. Но это обращение в устах Тома было лишь привычкой, свойственной моряку из морской семьи, который никогда особенно не церемонился с женами и дочерьми своих приятелей моряков, тогда как Хуана, говоря ему ты, делала это с пренебрежением дворянина, обращающегося к мужику, или хозяина, отдающего приказание лакею.

Между тем Тома снова спросил:

— Но как же это я увижу собственными глазами?

— Ты увидишь, — был ответ, — ты увидишь собственными глазами, когда мой отец, мой брат и мой жених, придя сюда, чтобы освободить меня, уведут тебя пленником в Сиу-дад-Реаль и повесят тебя на виселице у Больших Ворот!

Тома был из тех, кто не слишком-то беспокоится из-за пустых угроз.

Хуана скоро рассердилась, видя его невозмутимость.

— Или ты воображаешь, — раздраженно сказала она, — что они потому до сих пор не явились, что боятся тебя и твоих людей? Если бы они знали, что я здесь, они сейчас же поспешили бы сюда, и ты давно был бы в их власти, даже если бы им пришлось завоевать всю Тортугу, чтобы тебя забрать.

Тома только засмеялся. Выйдя из терпения, девушка сжала кулаки.

— Ах, ты сомневаешься? — презрительно прошипела она. — Разбойник! Ты очень умно и осторожно поступил, спрятав меня здесь и спрятавшись сам, чтобы избежать справедливой мести моих родных!

Продолжая смеяться, Тома пожал плечами.

— Нельзя сказать, чтоб я очень прятался, — сказал он, — вся Америка знает, что я здесь, на своем собственном фрегате, и что я здесь один! Моим врагам остается только прийти сюда за мной!

Хуана в свою очередь пожала плечами.

— Будто ты такая важная птица, — сказала она, издеваясь, — что каждый знает, где ты, не дожидаясь, пока ты объявишь это. Чего ты лжешь? Если бы твои враги, как ты говоришь, пришли за тобой сюда, кто же защитил бы тебя против них. Не твоя ли богородица, как ее там, богородица язычников, собачья богородица, которая, наверно, спит с дьяволом!