Клод Фаррер – Корсар (страница 58)

И Лоредан-Венецианец, проговорив все это, небрежно подбоченился и замолчал.

Среди флибустьеров послышалось легкое роптание. Конечно, никого не пугали размеры опасности. Но перед стечением стольких препятствий, некоторые, прикинув небольшие силы, имеющиеся для их преодоления, начинали сомневаться в возможности успеха.

Но тогда раздался голос Тома Трюбле. И голос этот прозвучал так холодно и спокойно, словно Тома Трюбле не слышал ни слова из грозных пояснений Лоредана-Венецианца.

— Брат, — говорил Тома Трюбле, — брат Лоредан, ты совершенно ничего не говоришь о том, что нас единственно интересует! Ну-ка, я тебя спрошу?.. Правда ли, что Сиудад-Реаль, как меня уверяли, один из самых богатых городов Америки?

— Конечно! — сказал Лоредан.

— Правда ли, что его церкви, часовни, монастыри и другие благочестивые здания наполнены статуями и образами, которые в большинстве сделаны из литого золота и серебра?

— Правда!

— Верно ли также, что в Сиудад-Реале находятся обширные склады, доверху наполненные драгоценными слитками, а также рубинами, гранатами, изумрудами, агатами, безоарами и другими драгоценными камнями, кораллами, кошенилью, индиго, табаком, сахаром, серой амброй, красным деревом, кожами, какао, шоколадом?

— Да!

— И правда также, что в этом городе простые мещане богаче, чем в других местах старшины, купцы и нотабли города?

— Без сомнения!

Обоими кулаками Тома Трюбле ударил по столу.

— Ну вот! — закричал он с восторгом, — на кой черт говорить об укреплениях, куртинах, люнетах, бастионах и крепостях? Какие флибустьеры станут заботиться о такой чепухе!.. Слава богу! Слушайте меня все хорошенько: клянусь здесь Равелинским Христом и пресвятой Богородицей, — раз Сиудад-Реаль богат, значит Сиудад-Реаль будет наш, или я в нем погибну!

Из присутствовавших флибустьеров ни один не отступил, ни один не отклонил чести сопровождать Тома Трюбле в задуманной им экспедиции, которая обещала быть одной из самых отважных, какие только предпринимались когда-либо Флибустой. В кабаке «Танцующей черепахи» собралось двадцать шесть молодцов, которые все сейчас же подписали с большим воодушевлением договор, составленный по всем правилам, так что ни один законник не изготовил бы его в лучшем виде: ибо Тома Трюбле продиктовал его слово за словом Лоредану-Венецианцу, который, умея писать, — он приблизительно все умел — написал его очень четким почерком. Затем бумага в течение трех дней оставалась на столе в кабаке, приколотая собственным кинжалом Трюбле и стилетом Венецианца, как двумя воинственными гвоздями. И каждый флибустьер, бывший в то время на острове, имел возможность знать его содержание, которое многие доброжелатели, достаточные грамотеи, читали и перечитывали всякому вновь прибывшему. Так что к вечеру третьего дня Трюбле и Лоредан, придя вытащить свои кинжалы и забрать договор, нашли под ним сто шестнадцать имен хорошо написанных и, сверх того, двести двадцать крестов, перемешанных с этими ста шестнадцатью именами. Все вместе составляло, стало быть, триста тридцать шесть честных ребят, умеющих или не умеющих подписываться, но зато умеющих драться. Сливки Флибусты вступили целиком, довольные как командиром, так и предприятием.

Что касается договора, то Тома продиктовал его так, как он ниже следует, заботясь о том, чтобы согласовать обычаи авантюристов со своими личными интересами ма-луанского капитана и с некоими таинственными планами, которые он лелеял касательно города, столь хваленого Хуаной-пленницей, и касательно жителей этого города…

Так вот что продиктовал Тома и что записал Лоредан:

ДОГОВОР

Договор заключается между Братьями Побережья, кои эти строки подпишут, чтобы повести экспедицию против Сиудад-Реаля в Новой Гренаде, руководимую Тома Трюбле, капитаном и командующим, имеющим в качестве помощников Эдуарда Бонни, по прозванию Краснобородый, Лоредана-Венецианца, авантюриста из Дьеппа, авантюриста с Оле-рона, Мэри Рэкэм, женщину-корсара, и других, если таковые последуют. Из них Тома Трюбле назначает одного вице-адмиралом флота, другого — контр-адмиралом, по своему выбору, и сам вступает в командование сухопутной армией, как только армия эта сойдет на берег.

Флот состоит из легкого фрегата «Горностай» и всех других кораблей, которые будут захвачены в пути. Ввиду того, что упомянутый фрегат, будучи предоставлен командующим, не является общим достоянием состава экспедиции, настоящим устанавливается, что первый захваченный корабль будет отдан командующему в уплату за его риск, с двумя лишними долями, сверх его собственной в придачу.

Каждый из помощников получает две доли при разделе. За отличие им с общего согласия присуждается вознаграждение.

Лекарю назначается две тысячи золотых за ларь с мушкетами.

Тиммерману — тысяча золотых за работу при киле-вании.

Тому, кто убьет первого врага, — тысяча золотых.

Тому, кто первый взберется на городской вал, — тысяча золотых.

Тому, кто сорвет испанский флаг с крепости и водрузит на ней французский или малуанский, — тысяча золотых.

Увечные получают:

За потерю глаза — тысячу золотых.

За оба глаза — шесть тысяч.

За потерю руки или кисти руки — полторы тысячи.

За потерю обеих — четыре тысячи.

За потерю ноги — две тысячи.

За потерю обеих — шесть тысяч.

Здесь отмечается, что цифры эти, в восемь или десять раз превышающие обычно принятые, таковы в силу размеров и опасности предприятия. Всякие особые вознаграждения вычитаются из добычи до ее раздела, каковой затем производится по числу установленных сим договором долей.

Командующий покупает на свои средства весь порох для пушек и получает еще две доли сверх своих за эту статью.

По взятии города ни один авантюрист не может ничего присвоить себе из добычи: ни денег, ни невольников. Но каждый, признавший среди пленных своих личных врагов, может убить их собственной рукой, если пожелает.

В удостоверение чего руку приложили, даем клятвенное обещание быть до победного конца добрыми Братьями Побережья.

Хуана-испанка немало удивилась, услышав поутру на «Горностае» шум, производимый первыми прибывшими флибустьерами, которые начали уже грузить трюм и батарейные палубы всем, что могло понадобиться для вооружения фрегата. И Хуана, слишком гордая, чтобы выказать свое любопытство, не желая ни сама увидеть, ни расспрашивать кого бы то ни было, ожидала посещения Тома Трюбле, убежденная, что все узнает из уст корсара. Но этого не случилось, ибо Тома не посетил своей пленницы ни в этот день, ни в следующий. И когда неделю спустя «Горностай» снялся с якоря под крики своей новой команды, Хуана-пленница, пленница все более и более, и, так сказать, пленница тайная, еще не знала, как, зачем и куда направляется «Горностай», унося на своем борту, кроме невидимого капитана, кроме неизвестных матросов, молодую девушку в большом смятении.

VIII

Берег, видимый довольно близко и с правого, и с левого борта, тянулся за длинной полосой рифов, над которыми бушевало море. Позади меловой стеной поднимались утесы. А за утесами, вдали, вздымались высокие горы со множеством острых пиков и обрывистых склонов. Впереди залив переходил в устье. Здесь впадала в море река, о присутствии которой можно было догадываться по разным низеньким островкам, подобным тем, которые образуются вблизи Сен-Мало, в устье Раисы, наносами речного ила. На двух из этих островов виднелись высокие здания правильной формы, слишком еще далекие, чтобы их ясно опознать. За ними виднелись другие строения, еще более смутные. Но несколько колоколен, возвышавшихся над ними, доказывали, что эти строения и есть город Сиудад-Реаль Новой Гренады, раскинувшийся на берегу своей реки Рио-Гранде, подобно тому, как Севилья раскинулась на берегу своей Рио-Гва-далквивир… Тома Трюбле вспомнились эти слова Хуаны.

Ничтожный и одинокий «Горностай» отважно продвигался вперед под всеми парусами. Со времени ухода с Тортуги не было взято ни одного приза. Фрегат по-прежнему полностью нес на себе свой воинственный груз — триста тридцать шесть флибустьеров, решивших победить или погибнуть. Конечно, это было много, и все же это было ничто, если принять во внимание число противников, которых надлежало победить, и силу укреплений, которые надо было одолеть. Тома Трюбле, сосчитав по пальцам, прикинул соотношение того и другого и определил, что каждому авантюристу придется побороть сорок или пятьдесят противников. Такой подсчет в день атаки галиона вызвал в нем колебания. Но тогдашний Тома Трюбле и Тома Трюбле теперешний, очевидно, были уже совершенно разные люди, потому что тот, который теперь прогуливался по своему ахтер-кастелю, переходя от одного борта к другому неровными шагами и смотря вперед, все вперед, с каким-то яростным нетерпением, не колебался совершенно и даже время от времени разражался смехом диким и как бы сумасшедшим, будто смеялся над теми опасностями, навстречу которым он шел.

— Эти камешки, — заявил Лоредан-Венецианец, говоря со своей обычной беспечностью, — эти камешки, которые вы видите вон там на островах устья, это все крепости, будто бы возбраняющие неприятельским эскадрам приближаться к Си-удад-Реалю. Их всего шесть, и от первой до последней приходится пройти фарватером около двух миль. Та, что ближе всего к нам, на три румба впереди по левому борту, называется фортом святого Иеронима. Это, собственно говоря, батарея, окруженная стенами с парапетом, если я не запамятовал, шириной в пять футов, а гласисом — в три с половиной. Здесь имеется восемь железных пушек, стреляющих двенадцати-, восьми- и шестифунтовыми ядрами, с караулом в пятьдесят человек. Вторая крепостица, святой Терезы, вооружена двадцатью пушками. Это совершенно новое сооружение, с четырьмя бастионами и сухими рвами. Кроме артиллерии, в ней имеется десять органных орудий, каждое по двенадцать мушкетонов, затем девяносто ружей, двести гранат и соответственное количество пороха, свинца и фитиля. Далее идут платформа Непорочного Зачатия и платформа Спасителя…