Клим Винокуров – Иная война. Книга вторая. Холод апреля (страница 3)
– Понял, – кивнул Севастьян, ещё не до конца осознав все оттенки этого предупреждения.
– Ну, я пошёл. Осваивайтесь.
Новиков хлопнул его по плечу – жест одновременно и дружеский, и отстранённый – и скрылся за дверью.
Севастьян остался один.
Тишина комнаты, лишь изредка нарушаемая шелестом бумаг за соседними столами или отрывистым стуком пишущей машинки за стеной, обволакивала, становилась почти осязаемой. Он сел на стул, развязал тесьму на верхней папке. Пахло пылью и запахом прошлого, которое теперь становилось его рабочим материалом.
Открыл обложку. Первый лист, казённая опись. Сухие, выверенные строчки: «…29 апреля 1939 г. группа японских военнослужащих в составе 12 человек при поддержке пулемёта нарушила границу в районе сопки «Острая»…»
Мир академических теорий, тонких культурологических построек Конрада и отточенных методик Ларинова окончательно рухнул, уступив место иной реальности. Реальности координат, протоколов и крови, давно высохшей между строк этих отчётов. Здесь, за этим столом, начиналась его война. Тихая, кабинетная, без выстрелов. Но от её исхода – от его умения услышать в этих казённых формулировках биение чужого, опасного сердца, уловить узор в кажущемся хаосе дат и фактов – зависело теперь, пожалуй, не меньше, чем от исхода любого сражения.
Глава 2. Точка невозврата.
В кабинете стояла привычная рабочая тишина, нарушаемая лишь шорохом бумаг. Перед Севастьяном лежали донесения «Рамзая» – расшифровки радиограмм из Токио за последний месяц. Японский генеральный штаб раскладывался по полочкам: флот требовал удара на юг, армия настаивала на гарантиях с севера. В папке находилась фотокопия служебной записки начальника оперативного управления Квантунской армии.
Генерал-лейтенант Имура требует письменных гарантий нейтралитета со стороны СССР перед любыми операциями в южном направлении.
Карандаш «Конструктор» лежал на столе. Рука потянулась к нему, чтобы сделать пометку, но замерла в воздухе. Мысль отвлеклась на бытовую задачу.
На этой неделе нужно закончить ремонт в комнате на Хорошёвском шоссе. Комната была выделена Управлением, стандартная «служебная площадь» – двенадцать метров. Штукатурку уже нанесли и покрасили, оставалось покрасить полы. Людмила должна была родить через два, от силы три дня. Сегодня, четырнадцатого, у неё запланирован осмотр в женской консультации №17. Сына месяц назад отправили поездом к её родителям в село Баксан, подальше от московской духоты и строительной пыли.
Севастьян вернулся к документам. Его пальцы снова взяли карандаш. На чистом листе появилась запись:
Вывод №1. Требование Токио о пакте о нейтралитете – не дипломатический ход, а оперативная необходимость. Без подписанного документа японская армия не одобрит переброску сил на юг.
Логика была железной. Все данные «Рамзая» подтверждали этот тезис. Оставалось проверить информацию через китайский канал и сверить с перехватами дипломатической переписки.
В 19:47 зазвонил телефон на столе.
Севастьян поднял трубку.
– Майор Поляшенко.
– Вас соединяют с 43-м отделением милиции, – ответил голос дежурного.
Щелчок линии. Новый голос, сиплый, с бумажной интонацией:
– Говорит участковый уполномоченный 43-го отделения. Уточняю данные: Поляшенко Севастьян Андреевич, супруг гражданки Поляшенко Людмилы Викторовны, 1910 года рождения?
– Да. Я её муж.
– Записывайте. Сегодня, четырнадцатого июля, в семнадцать сорок, на Ленинском проспекте в районе дома сорок пять произошло столкновение трамвая маршрута номер пятнадцать с грузовым автомобилем ГАЗ-АА. По предварительным данным, водитель грузовика, объезжая пешеходов в условиях паники из-за аварии на Западной водопроводной станции, выехал на трамвайные пути. Имеются человеческие жертвы.
Пауза. Шуршание бумаги в трубке.
– Ваша супруга была опознана по документам, среди них Ваша визитка с телефоном. Значится в списке погибших на месте. Для оформления документов требуется явиться в 43-е отделение. Угол Большой Пироговской и Зубовской, парадная со двора. Иметь при себе паспорт или удостоверение личности, свидетельство о браке.
Голос продолжал говорить, перечисляя порядок получения справки о смерти. Севастьян слушал, не перебивая. Взгляд его был прикован к выведенному на листке Выводу №1.
– Вам все понятно? – спросил участковый.
– Понятно.
Севастьян опустил трубку на рычаги аппарата. Стеклянный колпак звонка глухо звякнул о латунное основание.
Тишина в кабинете стала иной – густой, вещественной, как вата в ушах после артобстрела. Всё было на месте: папка с грифом «совершенно секретно», карандаш с недописанным тезисом, карта Маньчжурии на стене. Только связь между этими предметами порвалась. Логика, выстроенная минуту назад, рассыпалась. Письменные гарантии нейтралитета, переброска сил на юг – всё это оказалось бумажным макетом, детской игрой перед простым фактом, который только что сообщил сиплый голос из трубки.
Он поднялся из-за стола. Ноги отяжелели, будто после многокилометрового марша. Подошёл к окну. Закатное солнце ударяло в стекло, слепило. Москва горела в его лучах – кирпичные стены, трамвайные провода, пыльные кроны лип. Где-то там, на Ленинском проспекте, уже разгребли обломки, оттащили в сторону искореженный грузовик. Трамвайный маршрут №15, вероятно, уже восстановлен и ходит по графику.
Севастьян положил ладонь на прохладное стекло. Запланированный осмотр в женской консультации №17 больше не требовался. Ремонт в комнате на Хорошёвском шоссе теперь не нужен.
Всё это ушло, как уходит вода в песок. Не с криком, не с болью – с тихим, окончательным щелчком телефонной трубки. Осталась только пустота – не эмоция, а физическое состояние, как внезапно опустевшая казарма после подъёма по тревоге.
Он повернулся от окна, сел за стол. Открыл чистый лист, взял карандаш. Рука не дрожала. Письмо было чётким, деловым.
1. Отделение милиции. Получить справку о смерти (форма №…). Уточнить процедуру выдачи тела.
2. Морг. Оплатить услуги. Заказать гроб.
3. Железная дорога. Оформить перевозку гроба до Нальчика (ближайшая к Баксану станция). Телеграфировать тестю о встрече.
4. Похороны в Баксане. Перевести деньги тестю на расходы (400 руб.). Уточнить дату.
5. Поминки. Перевести дополнительно (200 руб.). Просить организовать скромно, для родных.
6. Телеграмма в Баксан Жене. «Мама погиб в аварии. Остаёмся вдвоём. Слушай деда. Целую. Отец».
7. Уведомить кадры Управления.
8. Подать рапорт о смерти жены.
Он перечитал список. Взгляд задержался на пункте шестом. Текст телеграммы врезался бы в память мальчика навсегда. Карандаш провёл жирную черту через весь пункт. Решить позже, при личной встрече.
Проверил остальное. Всё логично, по пунктам.
Отложил карандаш. Встал, подошёл к зелёному сейфу у стены. Повернул комбинацию, открыл тяжёлую дверцу. Аккуратно убрал внутрь папку с донесениями «Рамзая» и лист с рабочими записями, закрыл. Забрал из сейфа свою полевую сумку. Положил в сумку блокнот со списком.
Настоящая работа начиналась сейчас. Тыл был уничтожен, но протокол действий существовал. Следовало его выполнить. А после выполнения – вернуться к этому сейфу и этой папке.
Глава 3. Тыл уничтожен.
Кладбище в Баксане было небольшим, пыльным, зажатым между предгорьем и колхозным полем. Пахло раскалённым камнем, сухой полынью и далёким дымом – где-то жгли ботву. Четверо мужчин из колхоза опустили гроб в яму быстро, без лишних слов. Лопаты застучали по сухой глине.
Родственники Людмилы стояли кучкой, женщины тихо всхлипывали в платки. В пяти шагах от них отдельной группой – отец Севастьяна, Андрей Фомич, и три его дочери. Сестры, приехавшие из Прохладного, перешёптывались о расписании обратных поездов и о том, что нужно купить Жене на зиму. Сам Андрей Фомич стоял неподвижно, в поношенном, но отглаженном костюме. Левая его рука, лежавшая на плече внука, слегка дрожала – старая контузия (читай Клим Винокуров «Подпрапорщик из Баксана») давала о себе знать в моменты долгого стояния.
Севастьян в своём единственном гражданском костюме, купленном к выпуску из академии, стоял ровно посредине, ни к той, ни к другой группе не примыкая. Он смотрел на холмик нарастающей земли, но взгляд его был пустым, направленным куда-то внутрь себя. Женя, прижавшись к деду, смотрел не на могилу, а на отца. Большие глаза мальчика были сухими и полными немого вопроса, на который у Севастьяна не находилось ответа.
Поминки прошли в доме тестя, за длинным столом. Говорили мало. После третьей перемены блюд Андрей Фомич положил ложку на стол, приглушив разговор. Все взгляды обратились к нему.
– Обсудим дело, – сказал он голосом, привыкшим отдавать распоряжения. Дрожь в руке стала заметнее. – Ребёнку здесь оставаться нельзя. Каждый угол, каждый запах – напоминание. Это неправильно. В Прохладном школа на уровне, двор большой, свои ребята. Мои внуки, его двоюродные братья, будут компанией. Смена обстановки – лучшая терапия.
Он посмотрел на отца Людмилы – сломленного горем старика. Тот молча кивнул, уткнувшись в тарелку. Практическая правда была на стороне Андрея Фомича.
– Тебе, Севастьян, – продолжил отец, обращаясь к сыну, – отрываться нельзя. Служба есть служба. С пустой головой и разбитым сердцем ты никому не нужен. Ни себе, ни начальству, ни… – он чуть запнулся, – …ни стране.