Клим Ветров – Чужие степи – часть восьмая (страница 41)

— Ладно, — пробормотал он. — Держи в курсе.

Я вышел на улицу. Солнце уже поднялось выше, день выдавался на удивление ясным.

— К подвалу что на пятой, — бросил я, и дед, уже понимающе кивнув, снова тронул лошадь.

Доехав, я влетел внутрь, едва не сшибая с ног самого Егора, который как раз выходил навстречу с какой-то коробкой в руках.

— Держи, — сказал он, протягивая мне странное сооружение. Оно напоминало утолщенный, угловатый кирпич, обмотанный чёрной изолентой и стянутый пластиковыми хомутами. С одной стороны торчал объектив в самодельном кожухе, с другой — пучок проводов, собранных в колбаску. Сбоку была вставлена круглая кнопка с красной краской на кончике и несколько светодиодов.

— Вот, — Егор поставил коробку на стол и ткнул пальцем в устройство. — Крепление сделал универсальное — две стальные ленты с проушинами. Можно стянуть хоть вокруг трубы, хоть к кронштейну, хоть на саморезы посадить. Закрепишь на самолёте — главное, чтобы объективу обзор был. Включается вот этой кнопкой. Два клика — включение, один клик — старт записи. На корпусе есть три светодиода: зелёный — питание, жёлтый — запись, красный — ошибка. Аккумулятор внутри, на три часа с запасом хватит. Флешка 128 гигов, чистая.

Он помолчал, посмотрев на меня поверх очков.

— Самое главное — стабилизация. Картинку держит, даже если трясти будет. Всё настроил. Тебе только перед вылетом нажать кнопку и убедиться, что жёлтый моргает. Всё.

Я взял в руки устройство. Оно было увесистым, выглядело грубо, но продуманно. «Кирпич» Егора внушал странное доверие.

— Спасибо, — сказал я искренне. — Если сработает…

— Сработает, — перебил он, но в его голосе не было бахвальства, только уверенность мастера, который проверил каждый контакт. — Лети, снимай. Потом принесёшь — посмотрим, что нащёлкал.

Я кивнул, сунул «кирпич» подмышку, и, не прощаясь, выбежал обратно к телеге. Время, отпущенное на подготовку, истекало. Теперь нужно было как можно быстрее доставить камеру Нестерову и нанести на карту последние ориентиры.

Глава 24

Обратно в штабной блиндаж я ехал на той же телеге. Дед, не задавая вопросов, лишь покряхтывал, подбирая вожжи. Я сидел, зажав «кирпич» между колен, и старательно гнал прочь все мысли, кроме одной — надо успеть. В ушах стоял ровный, убаюкивающий стук колес по накатанной колее.

В блиндаже ничего не изменилось, Твердохлебов со Штилем встретили меня молча, и без вопросов выдали готовую копию карты с уже нанесенными «немецкими» метками, и выделенной отдельно областью где я видел костры. Все точки у реки, так что с поиском проблем не будет.

Не задерживаясь, я быстро просмотрел карту, и убедившись что все в порядке, рванул к выходу.

— Периметр? — только и спросил дед, увидев мой торопливый выпад из блиндажа.

— Периметр, — бросил я, уже вскакивая на телегу.

Он вздохнул, щёлкнул вожжами, и лошадь, будто разделяя нашу спешку, рысью двинулась дальше.

Когда подъехали, Нестеров с двумя механиками закрывали капот. Фигура лётчика, уже в комбинезоне и кожаном реглане, резко вырисовывалась на фоне неба.

— Всё, готов? — крикнул я, спрыгивая на ходу.

Нестеров обернулся, кивнул. Его лицо горело предвкушением, но он старался сдерживаться.

— Вот, — я протянул ему угловатый «кирпич». — Камера.

Нестеров принял «кирпич» осторожно, как берут живую, но незнакомую и, возможно, кусачую тварь. Его пальцы неловко обхватили грубый, обмотанный изолентой корпус. Он прищурился, разглядывая объектив, пучок проводов, светодиоды. На его лице, только что горевшем азартом, появилась тень глубокого, инстинктивного сомнения. Технологии из другого мира, без крутилок и рычагов, где всё тихо и мигает, вызывали в нём настороженность.

— И эта штуковина… всё сама? — спросил он, не сводя глаз с прибора. В его голосе не было страха, было недоверие сапера к неразорвавшейся бомбе новой конструкции.

— Всё сама, — твердо сказал я, понимая его скепсис. — Твоя задача — только полёт. Пролететь над этими точками, — я ткнул пальцем в карту, которую он зажал под мышкой. — Если получится, с разных сторон. Всё остальное она сделает. Объектив широкий, захватит всё, что нужно.

Нестеров медленно повертел камеру в руках, будто пытаясь на ощупь понять её суть.

— А кнопка вот эта красная… Нажать, и она начнёт своё колдовство?

— Да. Два раза для включения — загорится зелёный. Потом один раз — пойдёт запись, заморгает жёлтый. Но ты не напрягайся, это сделаю я сам, с тебя только твоя работа.

Он глубоко вздохнул, и его взгляд скользнул с «кирпича» на самолёт, на его знакомые, родные очертания. Там всё было ясно: бензин, воздух, искра, металл. Здесь же — какая-то тёмная магия в пластике и проводах. Но приказ есть приказ, а цель — цель.

— Ладно, — отрывисто сказал Нестеров, и недоверие в его глазах сменилось решимостью человека, который доверяет не прибору, а товарищу, его его принёсшему. — Покажи, куда эту штуку цеплять.

И, повернувшись к механику, он уже деловым тоном приказал:

— Толь, помоги закрепить.

Втроем — я, Нестеров и механик Толя — мы обошли «Мессер». Я ткнул пальцем в место под кабиной, чуть левее центральной оси фюзеляжа.

— Сюда. Обзор хороший будет, и потоком не сорвёт.

Толя, не говоря ни слова, подал мне стальные ленты с проушинами, уже подготовленные Егором. Мы примерили «кирпич», обхватили лентами узлы крепления, Толя ловко стянул их до характерного треска. Он потянул камеру на себя — она сидела мертво, как влитая.

— Ерзать не будет, но на всякий ещё проволокой добавлю — коротко констатировал механик, одобрительно хлопнув по фюзеляжу.

Пока Толя страховал крепление проволочной стяжкой, я развернул карту перед Нестеровым.

— Вот, смотри. Все точки — по руслу реки. Отсюда и вниз по течению. Последняя метка — вот эта развилка, где впадает ручей. А вот этот квадрат — район, где я видел огни. Он правее, в степи, но рядом с той же рекой, километра три от берега.

Нестеров склонился над картой, его взгляд стал острым, внимательным. Он водил пальцем по изгибу реки, кивал.

— Понял. Ориентиры простые. Там уже бывал, знаю. Пройду с севера на юг, потом сделаю галс с запада. С высоты в три сотни всё, что на земле, как на ладони. Если там есть что-то чужое — обязательно увижу.

Он говорил с холодной, профессиональной уверенностью. Это был его язык, его стихия. Все сомнения в «колдовской штуковине» остались где-то в стороне. Его глаза встретились с моими. Мы молча, как это часто бывало перед вылетом, ударили по рукам. Крепкое, мужское рукопожатие, в котором было и пожелание удачи, и обещание выполнить дело.

Нестеров развернулся и, не оглядываясь, пошел к самолету. Он легко вскинул ногу на выступ, ловко втянулся в узкую кабину. Механик забрался на крыло, принялся помогать с привязными ремнями. Прозвучала команда, и из-под колёс выдернули тяжелые колодки. Послышался резкий, сухой звук запуска — инерционный стартер, и двигатель с первого раза, с кашлем и клубами сизого дыма, ожил. Его рёв, сперва рваный, быстро слился в мощный, ровный гул, от которого задрожала земля под ногами.

Я отступил назад, сердце забилось чаще. Проблемы с шасси… Мессер стал медленно разворачиваться против ветра, его хвост вилял на неровностях. Вот он замер на мгновение, будто собираясь с силами. Рев мотора повысился до пронзительного визга, самолёт рванул с места.

Колёса с разбегу запрыгали по жёстким кочкам и колеям. Я замер, не дыша, впившись взглядом в шасси. Казалось, каждый удар отдаётся в моём собственном позвоночнике. Самолёт, набирая скорость, нырял и подпрыгивал, его крылья качались, грозя зацепить землю. Ещё секунда, ещё… И вот, после особенно резкого подскока, колёса на мгновение оторвались от земли, чтобы тут же шлепнуться обратно. Это было критично. Но Нестеров, почувствовав момент, дал полный газ. «Мессер», содрогаясь всем телом, наконец-то тяжело пошёл в набор высоты, убирая шасси.

И лишь когда черная птица с белыми крестами, сделав первый разворот, легла на курс к реке, я выдохнул. Теперь оставалось только ждать.

Мы поехали на аэродром на той же телеге. Механик устроились сзади, свесив ноги, я сидел рядом с дедом, зажав между колен пустую сейчас сумку для «кирпича». Всю дорогу молчали. Только дед, не глядя на нас, негромко и монотонно напевал под нос какую-то старинную, бесконечно грустную песню, слова которой терялись в шелесте ковыля и поскрипывании тележных оглобель. Его напев был похож на гудение ветра в проводах — фон, от которого не уйти. Я слушал его и старательно гнал от себя все мысли. Не думать о том, что сейчас происходит там, в сизой дымке у горизонта. Не думать о том, что увидит или не увидит штуковина, примотанная к брюху самолёта. Была только степь, покачивающаяся телега, бесконечное небо и этот тихий, древний напев.

Как доехали до аэродрома, не заметил. Очнулся лишь когда дед «тормознул» лошадку зычным — тпррр! Я спрыгнул, отошёл в сторону и замер, уставившись на юго-запад, откуда должен был появиться Нестеров. Время опять словно замерло. Я ловил себя на том, что считаю секунды, и силой воли прекращал это, переводя взгляд на пролетающих грачей, на колышущуюся траву.

Сначала это было едва уловимым ощущением — не звук, а скорее вибрация в грудной клетке. Потом в этой тишине родился далекий, еле слышный шорох, похожий на жужжание шмеля. Я напрягся, перестав дышать. Шмель превратился в настойчивый, растущий рокот. Сердце ёкнуло и заколотилось чаще. Да, это был он. Не просто мотор — узнаваемый, специфический голос «Мессершмитта».