Клим Ветров – Чужие степи. Часть 10 (страница 9)

Я пошёл вдоль трассы, высматривая указатели.

Первый нашёл через полкилометра. Металлический столб, покосившийся, с двумя щитами. Щиты обгорели, краска облупилась, но буквы читались.

«…ИЦК — 45» — на одном.

«…СК — 210» — на другом.

Я смотрел на эти цифры, и внутри что-то ёкнуло. Двести десять километров. Примерно столько я и предполагал.

Вытащив из кармана будильник, я посмотрел на стрелки. До темноты оставалось часа четыре, не больше. Сколько я пройду? Километров пятнадцать? А потом что? Где ночевать?

С сожалением вспоминая печку-буржуйку на кухне девятиэтажки, я тронулся в путь, вглядываясь в серую даль. Трасса уходила в бесконечность, прямая как стрела, обрамлённая голыми деревьями и сугробами. Где-то там, за горизонтом, должны быть посёлки, кафе, заправки. Если повезет, наверняка там можно переждать ночь.

Найти что-нибудь полезное я не особенно надеялся. В таких местах обычно всё разграблено ещё в первые дни. Но вдруг что-то осталось?

Я зашагал по трассе, вглядываясь в серую даль. Снег лежал ровным слоем, не слишком глубоким — где-то по щиколотку, не больше. Видимо, ветер сдувал его с открытого пространства, и это было мне на руку.

Я шёл и слушал тишину. Только хруст снега под унтами и собственное дыхание. Иногда где-то далеко скрипело дерево или с шорохом осыпался снег с ветки, но звуки были редкими и приглушёнными.

Час. Другой. Трасса тянулась бесконечной лентой, упираясь куда-то в горизонт. Иногда мелькали придорожные столбы, некоторые покосились, некоторые лежали на земле. Редкие скелеты машин на обочинах — сгоревшие, разбитые, полузасыпанные снегом.

Стараясь не думать о том, сколько ещё идти, я просто ставил одну ногу перед другой, считая шаги, чтобы отвлечься. Тысяча, две, три… Сбивался и начинал заново.

К вечеру небо потемнело, стало ещё более хмурым, и начал валить снег. Сначала редкие снежинки, потом густая пелена, за которой почти ничего не было видно. Ветер усилился, заметая следы.

Я уже собирался искать укрытие прямо на трассе — может, в каком-нибудь брошенном грузовике, — когда справа, метрах в трёхстах от дороги, угадал очертания построек.

Посёлок.

Обрадовавшись, я свернул с трассы и побрёл по целине, проваливаясь в сугробы. Снег валил так, что через минуту я уже был весь белый, ресницы слипались, приходилось щуриться и вытирать лицо рукавом.

Посёлок оказался небольшим — три короткие улицы, на каждой домов по двадцать, не больше. Деревянные, в основном, некоторые кирпичные. Картина привычная: часть домов сгорела, от них остались только обугленные остовы да торчащие трубы. Другие стояли целыми, но с выбитыми окнами, распахнутыми дверями — явно грабили.

Я прошёл по первой улице, заглядывая во дворы. Везде одно и то же: перевёрнутая мебель, осколки стекла, разбросанные вещи. В некоторых домах виднелись трупы — высохшие, замёрзшие, присыпанные снегом. Я не стал заходить.

Дойдя до конца посёлка, где дома уже почти упирались в поле, я увидел баню. Отдельно стоящее строение из тёмного, почти чёрного от времени бревна. Крыша целая, труба торчит, окошко маленькое, затянутое чем-то. Дверь прикрыта.

Подошёл, заглянул. Предбанник был пуст, только лавка вдоль стены да вешалка с каким-то тряпьём. Дверь в парилку открыта — внутри темнота.

Я посветил фонариком. Парилка как парилка: печка-каменка, полок, на полу мусор.

Ну вот, печка внешне вполне рабочая, топится из предбанника. Растопить по-быстрому, да спать завалиться прямо на полке. А то ноги уже не ходят.

Окрыленный предстоящей перспективой отдыха, я вышел на улицу, и не особо напрягаясь, разломал остатки забора на дрова.

Глава 5

Доски были старые, рассохшиеся, ломались с сухим треском, который в этой снежной тишине казался неприлично громким. Я набрал охапку, отнёс в предбанник, сложил у печки. Но для растопки нужна была бумага, да и спать на голых досках полка — удовольствие ниже среднего.

Оглядев ближайшие дома, выбрал тот что стоял через дорогу, он выглядел более-менее целым — крыша не провалилась, стены не покосились. Может, внутри что-то осталось.

Я пересёк улицу, проваливаясь в сугроб, подошёл к крыльцу. Ступени скрипели, перила шатались, но я поднялся, толкнул дверь. Она поддалась не сразу — видимо, примерзла, — но после второго удара плечом распахнулась.

Внутри было темно. Я включил фонарик, посветил.

Прихожая, она же коридор. Старый шкаф с открытыми дверцами — пусто, только на полу какие-то тряпки. Вешалка, с которой свисает драная куртка. Обувь вперемешку — детские валенки, резиновые сапоги, тапки. Всё покрыто слоем пыли и инея.

Я прошёл дальше. Комнат было три: зал, спальня и, судя по планировке, детская. Типичная квартира, только в частном доме. Ремонт, наверное, делали лет десять назад, может, больше. Обои местами отошли, потолок в одном углу почернел от сырости.

В зале — диван, перевёрнутый, с выпотрошенным нутром. Телевизор на тумбе — старый, кинескопный, с разбитым экраном. Книжный шкаф, пустой, только на нижней полке валяются какие-то журналы. Я полистал — глянец, женщины в купальниках, реклама духов. Для растопки сойдёт.

На кухне бардак. Посуда перебита, кастрюли разбросаны, на полу — осколки и засохшая грязь. Холодильник открыт, внутри пусто и черно. Я посветил в углы. На плите — чугунная сковорода, рядом, в ящике, нашёл перочинный нож. Покоцаный, но лезвие целое. Сунул в карман.

В спальне было почти пусто. Кровать, разобранная, матрас наполовину сполз на пол. Шкаф-купе с разбитыми зеркалами. Я открыл створки — внутри висели какие-то тряпки, но меня интересовало другое. На верхней полке лежала подушка, пыльная, но целая. Рядом, под ней, обнаружилось толстое ватное одеяло. Такое, из старых советских, тяжёлое, с подкладкой. На вес — килограмма три, не меньше, спать на таком будет почти роскошно.

Я уже собрался уходить, когда в углу, за шкафом, заметил топор. Обычный плотницкий, с деревянным топорищем, лезвие чуть затупилось, но в целом крепкий. Я взял его, взвесил в руке. Хорошая вещь. Не автомат, конечно, но если что — можно и обороняться, и дрова рубить.

Вышел из спальни, уже в коридор, когда краем глаза уловил движение. На пороге кухни, в тени, кто-то сидел.

Я замер, рука машинально легла на топор. Фонарик навёл.

Крыса.

Здоровенная, размером с кошку, сидела на задних лапах, принюхиваясь. Шерсть на ней свалялась, глаза горели красным в свете фонаря. Она смотрела на меня без страха, только шевелила усами, и от этого взгляда по спине пробежал холодок.

Тварь зашипела, оскалив жёлтые зубы.

— Ах ты ж… — выдохнул я, и в то же мгновение крыса прыгнула.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Я ушёл в сторону, припадая на колено, и рубанул топором наотмашь. Лезвие вошло в тушку с мокрым хрустом, развалило её почти пополам. Крыса дёрнулась, пискнула — тонко, противно — и затихла, обмякнув на полу.

Я стоял сжимая топор. Кровь — тёмная, густая — растеклась по полу, впиталась в пыль.

Секунд через десять я выдохнул, вытер лоб рукавом.

— Ну и тварь, — сказал вслух.

А еще мясо. Мясо, которое можно съесть. Галеты почти кончились, а до портала идти ещё… Сколько? Сто восемьдесят? Сто семьдесят километров? Без еды не дойду.

— Крысу я ещё не ел, — произнёс я, обращаясь то ли к себе, то ли к мёртвой твари. — Собаки вон едят, и ничего. А я чем хуже?

Достав перочинный нож, разложил лезвие. Работа заняла минут десять. Я отрезал голову, выбросил в угол. Шкуру снял — кое-как, небрежно, но главное отделить мясо. Внутренности — всё в тот же угол. Крысы, если они здесь есть, сами разберутся. Остались две задних ноги, спинка и пара тонких полосок с рёбер. Негусто, но на пару дней хватит.

— Брезгливость — роскошь, которую я не могу себе позволить, — пробормотал я, заворачивая мясо в тряпку, найденную тут же, на столе.

С появлением нового ресурса, возникла необходимость его готовки. На кухне, в одном из ящиков, я нашёл соль с солонке. Не много, но на мой трофей хватит. Там же взял сковороду.

Настроение неожиданно улучшилось. Еда, топор, одеяло с подушкой, и место, где можно переночевать в тепле. Не так уж плохо для начала.

Я вернулся в баню, сложил добычу на лавку. В предбаннике разложил дрова, нарвал страниц из журналов, сунул в печку, — сверху щепки, потом поленья. Чиркнул зажигалкой.

Огонь занялся сразу, загудел, задымил, но труба тянула хорошо, дым уходил. Я подкинул ещё дров, прикрыл дверцу. За то что меня обнаружат по дыму, не переживал. На улице мело так, что «света белого не видно», да и ночь скоро, хоть затопись.

Сковороду поставил прямо на место где когда-то стоял бак с водой. Металл быстро нагрелся, зашипел, когда я бросил на него снег чтобы сполоснуть перед готовкой.

Масла не было, поэтому мясо побросал на сковороду так. И часто переворачивая куски ножом, следил, чтобы не подгорели.

— Крысятина, — сказал я вслух, усмехаясь. — Кто бы мог подумать.

Через минут десять ужин был готов. Я снял сковороду, поставил на лавку, присел рядом на корточки. Отломил кусок, попробовал.

Горячо, сочно, чуть сладковато на вкус. Не свинина, конечно, и не курица, но вполне съедобно. Соль сделала своё дело — мясо заиграло, стало почти вкусным.

Я жевал, глотал, облизывал пальцы. В печке гудел огонь, за стенами выл ветер, валил снег. А я сидел в тёплой бане, ел жареную крысу и чувствовал себя почти счастливым.