Клим Ветров – Чужие степи. Часть 10 (страница 10)

— Дожил, — пробормотал я, и прожевав очередной кусок, вытер руки о штаны.

Сразу захотелось спать, разморило. Сопротивляться не стал, подкинул дров в печь, запер дверь, и скинув унты, завалился спать.

Проснулся от звона.

Сначала не понял, где я и что происходит, рука сама метнулась к топору, но тут же мозг опознал звук — будильник. Перед сном поставил рядом с полком, завёл на семь утра, понимая что без него просплю до обеда.

Проморгавшись, сел, потянулся. В бане было тепло — печка ещё хранила жар, хотя дрова давно прогорели. Из маленького окошка сочился слабый, серый свет. Рассветало.

Я сунул ноги в унты, нашарил будильник, нажал кнопку, чтобы заткнулся. Тишина навалилась сразу, только за стенами — тихий вой ветра.

Вышел на улицу.

Снег валил густой пеленой, крупные хлопья кружились в воздухе, ложились на шапку, на плечи, на ресницы. Было заметно теплее, чем вчера, — градусов пять мороза, не больше.

Обрадовавшись потеплению, зачерпнул горсть снега, растёр лицо. Холод обжёг кожу, прогнал остатки сна. Хорошо. Бодрит.

Посмотрел на баню. Тёплая, уютная, с печкой, с полком, с одеялом. Прямо жаль расставаться.

— Голому собраться, только подпоясаться, — буркнул я себе под нос.

Топор за пояс, мясо в тряпке, будильник, гранату — рассовал по карманам.

Мяса осталось грамм двести, не больше. Разломил один кусок, пожевал на ходу, запивая снегом. Остальное приберегу на вечер.

И пошёл.

Трасса встретила всё той же бесконечной лентой. Снег здесь лежал ровно, но неглубоко — ветер гулял по открытому пространству, сдувал лишнее. Идти было легко, даже приятно. Тишина, только хруст под ногами и дыхание.

Я доставал будильник, смотрел на время, прятал обратно. Час. Полтора. Два.

Мысли текли медленно, в такт шагам. Ни о чем и обо всем сразу.

Где-то на втором часу пути я заметил впереди какие-то строения. Мутные силуэты на фоне снежной пелены — то ли посёлок, то ли придорожная инфраструктура. Кафе, заправка, пара домов. И почти сразу — звук.

Низкий, тяжёлый, нарастающий. Я узнал его мгновенно. Гусеничные вездеходы.

Не раздумывая, спрыгнул с асфальта в кювет, зарылся в снег, быстро закидывая себя руками. Снег был свежий, пушистый, он послушно ложился на спину, на голову, на фуфайку. Я вжался в землю, стараясь не паниковать.

Гул приближался.

Я лежал, чувствуя, как вибрация проникает сквозь снег, сквозь землю, в самую грудь. Слышал, как лязгают гусеницы, как урчат двигатели.

Они проехали мимо.

Три машины — точно такие же, как тогда. Гусеничные, приземистые, с пулемётными турелями на крышах. Они двигались колонной, не быстро, но уверенно, в ту же сторону куда шел я.

Полежав пока не стих гул, встал, отряхнулся. Снег валил, заметая следы. Я пошёл дальше, прибавив шагу. Вездеходы скрылись в снежной пелене, гул затих, осталась только тишина и падающий снег. Впереди, уже совсем близко, проступали очертания строений.

Заправка. Типичная придорожная — навес на четырёх столбах, под ним колонки, две или три. Рядом — небольшое здание магазинчика, облицованное синим сайдингом, наполовину обгоревшее. Окна выбиты, дверь сорвана с петель и валяется в сугробе. Дальше — кафе, отдельно стоящее, с большой вывеской, которая чудом держится на одном углу. На вывеске когда-то было что-то вроде «Придорожное», но теперь буквы обгорели, и осталось только «…ожное». Ещё пара домов — видимо, жильё для тех, кто здесь работал, — щитовые, покосившиеся, с провалившимися крышами.

Я подошёл к заправке. Под навесом — две колонки, одна опрокинута, из второй торчит обрывок шланга. Снег намело под крышу, и там, в глубине, угадываются тёмные пятна.

Заглянул в магазин. Внутри — полный разгром. Стеллажи повалены, всё, что могло представлять ценность, давно унесли. На полу — битое стекло, какое-то тряпьё. В углу — чьи-то останки, присыпанные снегом, занесённым через разбитое окно. Я не стал приближаться. И без того ясно — здесь нет ничего полезного.

Вышел, направился к кафе.

Дверь была распахнута, одна створка висела на нижней петле. Внутри — просторный зал с пластиковыми столами и стульями, многие перевёрнуты. На стойке — остатки кофемашины, разбитой вдребезги. За стойкой — проход на кухню. Я заглянул туда мельком: кафель на стенах, огромная плита, пустые полки, холодильники с распахнутыми дверцами. Запах гнили и плесени. Ни еды, ни воды, ни даже посуды целой — всё разбито или унесено.

Я вышел на улицу, посмотрел на дома. Идти туда смысла не было — такие же развалины, пустые коробки. Мародёры здесь поработали давно и основательно.

Еще раз осмотревшись, я развернулся и зашагал дальше, но не прошёл и двадцати метров, как снова услышал гул.

Сначала низкий, едва различимый на фоне ветра, потом нарастающий, заполняющий пространство. Я замер, вслушиваясь. Нет, это не вездеходы. Другое. Выше, быстрее, ритмичнее.

Вертолёты.

Я метнулся к заправке, прижался к стене, выглянул, вглядываясь в серое небо.

Они вынырнули из снежной пелены неожиданно, низко, почти над самой трассой. Два силуэта, тёмные, хищные. Первый — Ми-8, с характерным обводом кабины и грузовым отсеком. Камуфляж серый, пятнистый, почти сливающийся с небом. Второй — Ка-52. «Аллигатор». Я узнал его по соосным винтам и характерному силуэту, плоскому, злому. Они шли на небольшой высоте, быстро, уверенно.

Вжавшись в стену, я старался слиться с местностью. Моторы ревели, лопасти рубили воздух с противным свистом. Они пролетели прямо надо мной, метров на пятьдесят выше, может, чуть больше.

«Не заметили». — успел подумать я, вглядываясь в исчезающие силуэты. И в тот же миг с земли, откуда-то из снега, взметнулись две светящиеся нити. Ракеты.

И тут же росчерки тепловых ловушек, которыми окутались оба вертолета.

Первая ракета прошла мимо Ми-8 — трассер ушёл в сторону, исчез в снежной мгле. Вторая ударила точно в Ка-52.

Вспышка была яркой, оранжевой, на миг раскрасившей серое небо. Грохот донёсся через секунду, тяжёлый, раскатистый. «Аллигатор» клюнул носом, из хвостовой части повалил чёрный дым, смешанный с искрами. Вертолёт завалился на бок, но соосные винты продолжали вращаться, удерживая машину в воздухе. Пилот пытался выровнять, тянул к земле.

Ми-8 резко ушёл вверх, развернулся и скрылся в облаках. Уходил, бросив напарника.

Я смотрел, как Ка-52 дернулся за восьмым, разворачиваясь и теряя высоту, тянет в сторону заправки. Дым становился гуще, в нём уже мелькали языки пламени. Вертолёт пронёсся надо мной, едва не задев шпиль громоотвода, и пошёл на вынужденную.

Он сел жёстко, но не разбился. Подломил шасси, проскрёб брюхом по снегу, зарылся носом в сугроб прямо рядом с заправкой, метрах в трёхстах от меня. Винты ещё крутились по инерции, потом замерли. Из двигателя валил дым, густой, чёрный.

Тишина навалилась снова, только треск пламени и шипение снега, плавящегося от горячего металла. Я смотрел, не веря своим глазам. Рядом с заправкой, среди руин, горел сбитый вертолёт.

Не раздумывая, я двинулся к дымящемуся «Аллигатору», сжимая топор в руке. Снег валил густой пеленой, скрывая очертания, но вертолёт был виден отчетливо. Я почти бежал, проваливаясь в сугробы, не чувствуя усталости. Адреналин гнал вперёд, заглушая голос разума, который советовал держаться подальше.

Когда до машины оставалось метров пятьдесят, из кабины вывалился человек.

Он упал в снег, но тут же вскочил, лихорадочно оглядываясь. В лётном комбинезоне, шлем сбит набок, из-под него торчат светлые волосы. Он оббежал вертолёт, дёрнул люк с другой стороны, и через секунду вытащил второго пилота, который, скорее всего был ранен.

Я подбежал вплотную, и только тогда понял что первый пилот — женщина. Молодая, светлые волосы разметались по плечам, лицо перепачкано кровью и сажей.

Она заметила меня не сразу. Подняла голову только когда я остановился в двух шагах, и замерла, глядя на меня огромными, безумными глазами. Лётный комбинезон на ней был расстегнут, под ним — форменная куртка с какими-то нашивками. На поясе — кобура с пистолетом.

— Не стреляй, — сказал я хрипло, хотя она и не думала тянуться к оружию.

Она молчала, только смотрела и мелко дрожала — то ли от холода, то ли от шока.

Я шагнул, выдернул пистолет из кобуры. Она не сопротивлялась, даже не пошевелилась. Сунул за пояс, к топору. Потом наклонился над раненым, проверил пульс на шее, его не было. Пилот был мертв. Не раздумывая вынул из его кобуры пистолет, заглянул в кабину — забрал оттуда короткоствольный автомат — какой-то компактный, незнакомый, с откинутым прикладом.

Женщина смотрела на мои действия, не двигаясь, только слёзы текли по щекам.

— Вставай, — сказал я, дёрнув её за плечо.

Она не понимала. Или не хотела понимать.

Я выругался, поднял ее, закинул на плечо и потащил. Она была лёгкой, почти невесомой, и даже не сопротивлялась — просто дала себя тащить, как куклу.

Словно по заказу, снег повалил так, что в трёх шагах ничего не было видно. Я ориентировался по памяти, уводя женщину в сторону от трассы, в заснеженное поле, где не было ни построек, ни ориентиров. Там, в белой мгле, нас не найдут.

Мы прошли метров четыреста, когда сзади громыхнуло.

Взрыв. Я обернулся, но ничего не увидел — только вспышку сквозь снежную пелену и чёрный дым, который тут же смешался с тучами. Вертолёт взорвался.