Клим Ветров – Чужие степи. Часть 10 (страница 11)

И почти сразу — гул моторов.

Я рванул женщину вниз, мы оба рухнули в снег. Она вскрикнула, но я зажал ей рот рукой, прижимая к земле.

— Тихо, — прошептал я прямо в ухо. — Если хочешь жить — молчи.

Сам лихорадочно закидывал нас снегом, греб руками перед собой, создавая небольшой вал. Снег был пушистый, мягкий, он оседал на наших телах, укрывая белым одеялом.

Три вездехода — точнее три темных пятна едва различимых через снежную пелену, — подъехали к тому месту, где только что был вертолёт. Они остановились, из люков выскакивали солдаты, «проявляясь» на фоне пожарища.

Наших следов там уже не было, снег валил с какой-то нереальной скоростью, да и если нас и будут искать, то вряд ли в чистом поле. Поэтому я хоть и переживал, но не особо сильно.

В итоге искать нас вообще не стали, вездеходы постояли ещё минут десять, люди побегали вокруг, потом развернулись и уехали обратно в сторону города, откуда пришли.

Убедившись что они не вернутся, минут через двадцать я поднялся, отряхнулся. Женщина лежала, глядя в небо пустыми глазами. Я протянул руку, помог ей встать.

— Пошли, — сказал я. — Здесь нельзя оставаться. Надо идти.

Она кивнула. Не спросила куда, не спросила зачем. Просто пошла за мной, спотыкаясь в снегу, как сломанная кукла.

Глава 6

Шли мы долго. Очень долго.

Я не рискнул выходить на трассу — вездеходы могли вернуться, могли оставить засаду, могли просто патрулировать этот район. Поэтому мы брели по целине, где снег был глубокий, рыхлый, и каждый шаг давался с трудом. Унты проваливались почти по колено, приходилось высоко поднимать ноги, тратить силы, которых и так было в обрез.

Женщина молчала.

Она шла за мной, как тень, не задавая вопросов, не жалуясь, не прося остановиться. Иногда я оглядывался — лицо у неё было белое, застывшее, глаза смотрели в одну точку, но ноги переставляла исправно. Шок, понял я. Глубокий шок. Она не здесь, не сейчас. Она там, в кабине, где секунду назад был живой напарник, а потом — вспышка, дым, смерть.

Я не трогал её. Не заговаривал. Пусть придёт в себя сама. Если придёт.

Снег валил не переставая. Небо было серым, земля белой, и казалось, что мы идём внутри огромного молока, где нет ни верха, ни низа, ни ориентиров. Я вёл по памяти, по каким-то внутренним ощущениям. Иногда останавливался, смотрел на будильник, прикидывал время и направление.

Вскоре женщина начала спотыкаться.

Сначала редко, потом всё чаще. Она заваливалась набок, я подхватывал её, ставил на ноги, и мы шли дальше. Она молчала, только дышала тяжело, с хрипом.

— Осталось немного, — сказал я в какой-то момент. Не знаю, слышала ли она.

Ещё через полчаса она упала и не встала.

Я наклонился, попытался поднять — она висела на руках мёртвым грузом, глаза закрыты, губы синие. Холод, усталость, шок — всё сразу.

— Эй, — я похлопал её по щеке. — Эй, очнись.

Она не реагировала.

Я выругался сквозь зубы. Бросить? Не по-джентльменски. И вообще не по-человечески.

Взвалив её на плечо, как мешок с картошкой, я пошёл дальше.

Это было тяжело. Очень тяжело. Она весила всего килограммов пятьдесят, может, чуть больше, но здесь, без дороги, без сил — каждый шаг давался с трудом. Я останавливался каждые сто метров, переводил дух, менял плечо и снова тащил.

Пот тек по лицу, смешиваясь со снегом, фуфайка внутри промокла, но я упорно шёл, считая шаги. Тысяча, две, три. Падал, поднимался, тащил дальше. Женщина не приходила в себя, только иногда стонала сквозь зубы.

Когда впереди, сквозь снежную пелену, проступили очертания посёлка, я чуть не заплакал от облегчения. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Баня стояла на месте — тёмная, почти чёрная, с занесённой снегом крышей. Я подтащил женщину к двери, отпинал ногой снег, открыл, и ввалился внутрь, едва не уронив её на пол.

В бане было холодно, но не так, как снаружи. Стены держали тепло, печка ещё хранила остатки вчерашнего жара. Я положил женщину на полок, прямо на разложенное там ватное одеяло. Она не открывала глаз, но жила — я проверил, приложив пальцы к шее. Пульс был, слабый, но был.

Дрова ещё оставались в предбаннике, журнал для растопки тоже. Я сложил всё в печь, поджёг, подождал, пока огонь разгорится.

Тепло поползло по помещению, выгоняя сырость.

Дождавшись когда в бане станет совсем комфортно, я подошёл к женщине и расстегнул её комбинезон. Она не сопротивлялась — всё так же была без сознания. Под комбинезоном — форменная куртка, мокрая от снега. Я стянул и её, оставив в тонком свитере. Снял мокрые ботинки, носки.

Пока раздевал, обыскал карманы. Ни документов, ни других вещей, ничего, что могло бы её идентифицировать. Только в одном кармане комбинезона нашёл свисток — обычный, пластиковый. В другом — небольшой прибор, размером с пачку сигарет, с единственной кнопкой на корпусе и не активным сейчас светодиодом.

Маяк. Аварийный радиомаяк. Я положил его на лавку, очнется, сама нажмет, мне гостей лишних не надо.

Закончив с обыском, сел рядом, прислонившись к стене. Смотрел на неё и думал. А очнется ли? Психика — штука тонкая. Видел я таких — после боя, после потери товарищей, после того, как мир рухнул. Одни собирались, сжимались в кулак и шли дальше. Другие ломались, и обратно их было уже не собрать. Эта… Она вытащила напарника, пыталась спасти. Значит, стержень есть. А сломался ли он — не знаю.

Печка гудела, огонь плясал за чугунной дверцей. За окном всё так же валил снег.

Я достал крысиное мясо, отрезал кусочек, разжевал, посмотрел на женщину.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил я тихо.

Она не ответила. Только дышала — ровно, спокойно, как в глубоком сне.

Я посидел ещё немного, слушая, как за стеной воет ветер. Женщина дышала ровно, но в себя не приходила. Хорошо это или плохо — я не знал. Может, организм так справляется с шоком. Может, просто отключилась от усталости.

В любом случае, никуда я сегодня уже не пойду, и надо готовить ночлег, ибо спать на голом полу совсем не хотелось.

Натянув шапку, я застегнул фуфайку на все пуговицы и вышел из бани, направляясь к тому же дому, где нашёл одеяло в прошлый раз. Теперь, при свете дня, хоть и серого, можно было осмотреться внимательнее.

Дом встретил меня всё той же тишиной. Я прошёл в спальню, вытащил из другого шкафа ещё одно одеяло — тонкое, но шерстяное. И подушку, почти такую же как первая. Когда выходил, на вешалке увидел тулуп. Старый, овчинный, с длинными полами. Видимо, хозяева держали для зимних работ во дворе.

Я сгрёб всё это в охапку и потащил обратно.

В бане разложил добычу. Одеяло накинул на женщину, себе постелил тулуп на полу, рядом с печкой, положил подушку сверху и уселся, выложив перед собой трофеи. Два пистолета и короткий автомат.

Пистолеты были одинаковые, мне не знакомые — видимо, штатное оружие пилотов. Я взял тот, что снял с женщины. Тяжёлый, матово-чёрный, с характерными обводами. На затворе — надпись «Ярыгин» и калибр — 9 мм. Нажал на защёлку, выщелкнул магазин — полный. Передёрнул затвор — патрон в патроннике. Пистолет второго пилота был таким же, его я сунул за пояс.

Теперь автомат. Короткий, почти как крупногабаритный пистолет, но с прикладом, который можно сложить. Ствол короткий, толстый, с пламегасителем. На цевье — планки для крепления оптики, но самой оптики не было. Магазин — полупрозрачный пластик, видно патроны. Я выщелкнул — калибр 5.45, тридцать штук. Передёрнул затвор — механизм работал мягко, чисто.

Похож на какой-то укороченный вариант калаша, но уж больно мелкий, что-то явно специфическое. Я приложил его к плечу, прицелился в стену. Удобно. С таким в руках я чувствовал себя увереннее.

Наигравшись, сунул его под тулуп, так чтобы быстро достать если что. Вытащил из кармана будильник, посмотрел на стрелки — без двадцати восемь. Не удивительно что глаза слипаются, — на ногах-то я сегодня уже двенадцать часов без малого, да еще с такими нагрузками.

Собравшись с силами, подкинул в печь еще досочек, потом запер дверь изнутри. Снял фуфайку, положил так чтобы подсохла, рядом поставил унты, и с наслаждением устроился на тулупе.

Уснул быстро, но спал чутко, просыпаясь каждые час-полтора, приподнимался на локте, прислушивался. За стеной выл ветер, снег хлестал по стекленному окошку, но внутри было тихо. Женщина дышала ровно, не шевелилась. Я вставал, подкидывал в печку пару поленьев, прикрывал заслонку, и снова валился на тулуп.

Под утро, когда за окном начало сереть, я в очередной раз поднялся подбросить дров. В печке ещё тлели угли, я добавил щепы, потом пару дощечек, подождал, пока огонь разгорится, вернулся на место, лег на тулуп и уснул.

Проснулся оттого, что что-то было не так. Открыл глаза и замер.

Надо мной стояла женщина. В руке она сжимала пистолет который я положил рядом с тулупом. Ствол смотрел прямо мне в лицо. Рука у неё дрожала мелкой дрожью, но с такого расстояния промахнуться трудно.

— Тихо, тихо, — сказал я как можно спокойнее, не делая резких движений. — Опусти ствол.

— Кто ты? — голос у неё был хриплый, срывающийся. — Где я? Что происходит?

Она была бледная, под глазами тёмные круги, волосы растрепались. Она стояла босая на холодном полу, но, кажется, не замечала этого.

— Меня зовут Василий, — сказал я медленно, стараясь говорить ровно. — Ты в посёлке, километрах в семи от того места, где подбили ваш вертолёт. Я тебя сюда притащил пока ты была без сознания.