Клим Ветров – Чужие степи. Часть 10 (страница 13)

— Так надо, — ответил я коротко.

Она помолчала, потом спросила с сомнением в голосе:

— А радиация?

Я не стал отвечать словами. Просто сунул руку в карман фуфайки, нащупал блистер с таблетками, вытащил и протянул ей.

Она взяла, поднесла к глазам, вглядываясь в упаковку. Я видел, как меняется её лицо — удивление, потом недоверие.

— Радиопротектор, — прочитала она вслух. — Тридцать третьего года… Это же военная разработка. Откуда?

— Подобрал с трупа, — сказал я.

Она подняла на меня глаза. В них читалось сомнение.

— С трупа, — повторила она медленно. — А чьего?

— Не знаю. — соврал я.

Она кивнула, но я видел — не до конца поверила. Вернула мне таблетки. Я спрятал их обратно в карман.

— Ладно, — сказала она. — Допустим.

Мы снова замолчали. Печка гудела, снег валил, время текло куда-то в никуда.

— Дойти до Орска у тебя не выйдет, — сказала она после долгой паузы. — Если не потеряешься по дороге, обязательно нарвёшься на кого-нибудь. Тут сейчас неспокойно.

Я посмотрел на неё. Вроде бы просто констатирует факт, но в голосе что-то такое… участливое, что ли?

— И что ты предлагаешь?

— Давай дождёмся наших, — сказала она, покосившись на маяк, который мигал красным светодиодом, значит уже включила. — Они вернутся, они будут искать. И найдут. А там что-нибудь придумаем.

Я пожал плечами. Для себя уже всё решил. Её «наши» — это военные. Военные в этом мире воюют пятнадцать лет, у них законы военного времени. Им плевать, что я спас их пилота. Для них я — неизвестный, который появился из ниоткуда и говорит странные вещи. Допросят, и будут копать глубже. Долго и больно.

Я посмотрел на неё. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на огонь. Что-то в её лице было такое… неискреннее? Нет, скорее недосказанное. Она явно знала больше, чем говорила. Про таблетки спросила, но не настаивала. Про Орск удивилась, но не расспрашивала. Может, просто устала. А может, ждала момента, чтобы…

Я прислушался.

Сквозь вой ветра донёсся звук. Низкий, ритмичный, пульсирующий. Я напрягся, приподнялся.

— Ты слышишь? — спросил я тихо.

Она подняла голову, прислушалась. Покачала головой.

— Нет. А что?

— Показалось, — сказал я. Встал, натянул фуфайку, сунул ноги в унты. — Пойду за дровами. А то замёрзнем.

Она кивнула, не проявляя беспокойства.

Я вышел в предбанник, прикрыл за собой дверь. Замер, прислушиваясь.

Звук был отчётливым. Вертолёты. Не один — несколько. Гул нарастал, приближался. Отойдя подальше от бани, я поднял голову вверх.

Сквозь снежную пелену, низко, почти над самой землёй, шла пара Ка-52, и чуть сзади, тяжёлый Ми-24. Они шли к тому месту, где упал вертолёт Кати. Метрах в трёхстах от посёлка прошли, даже не сбавив скорость.

Проводив их взглядом, пока силуэты не растворились в снежной мгле, я оглянулся на баню.

Возвращаться нельзя. Они придут за ней, а мне с ними не по пути.

Я развернулся и пошёл в степь. Снег валил густо, крупными хлопьями. Метров через десять я оглянулся — поселка уже не было видно. Только белая пелена. Меня не найдут, мои следы заметало мгновенно, через минуту ничего не останется.

Глава 7

Я шёл долго. Очень долго.

Старался держаться параллельно трассе, но не выходить на неё. Во-первых, вездеходы могли вернуться — маловероятно, но вдруг. Во-вторых, на открытом пространстве меня самого могли заметить с воздуха или с земли. А так — чуть в стороне, среди редких перелесков и заснеженных бугров, я был незаметнее.

Ноги проваливались в снег, унты намокли, но внутри сохраняли тепло. Я шёл, по привычке считая шаги, чтобы не сойти с ума от однообразия. Тысяча, две, три. Потом сбивался и начинал заново. Иногда останавливался, прислушивался — тихо. Только ветер и снег.

Через пару часов вышел к месту, где упал вертолёт. Я узнал его по чёрному пятну на горизонте — остов всё ещё дымился, но слабо, едва заметно. Сделал большой крюк, обошёл по широкой дуге, держась подальше. Никого не видел. Ни вездеходов, ни людей, ни вертолётов. Вряд ли те, кто сбил, вернутся. Они знают, что теперь их будут искать. С воздуха заметить легче, и прятаться лучше в городе, среди руин, а не в чистом поле.

Я двинулся дальше.

Часа через четыре впереди показались какие-то строения. Сначала подумал — очередной посёлок, но подойдя ближе, понял: нет, не то.

Солнечная электростанция.

Огромное поле, заставленное рядами конструкций, на которых когда-то крепились солнечные панели. Теперь большинство из них лежали на земле — поваленные ветром, разбитые, засыпанные снегом. Некоторые ещё держались, но панели были разбиты, покрыты трещинами. Инверторные будки — небольшие железные домики — стояли с распахнутыми дверями, внутри темнота и пустота. Ржавые провода свисали с опор, как мёртвые змеи.

Я прошёл мимо, даже не задерживаясь. Искать здесь нечего — всё, что могло представлять ценность, давно растащили.

Начинало темнеть. Я прибавил шаг, надеясь до ночи найти какое-нибудь укрытие. Желудок сводило — я отрезал ещё кусочек крысиного мяса, пожевал на ходу. Воду заменял снегом — набирал в рот, ждал, пока растает. Горло саднило, но терпеть можно.

И вот, когда сумерки сгустились настолько, что стало трудно различать дорогу, я набрёл на хутор. Три дома, стоящие на отшибе, в низине, окружённые голыми деревьями. Два тёмные, мёртвые. А в третьем — свет.

Я замер, вглядываясь. Слабый, желтоватый огонёк — свеча, не электричество. Значит, там люди.

Подобравшись ближе, я, крадучись, подошел к дому. Окно было занавешено чем-то, но щель оставалась. Я заглянул.

Внутри — комната, простой деревенский дом. Стол, стулья, печка. За столом сидели трое. Обычные мужики, лет по тридцать-сорок, в тёплых куртках, шапках. Перед ними на столе — свеча, какие-то бумаги, кружки. Один что-то говорил, жестикулируя.

Я прислушался. Сквозь двойные рамы и вой ветра доносились обрывки фраз.

— … supplies low…

— … check the route tomorrow…

— … if they don't show up, we move…

Английский.

Я обошёл дом, стараясь не шуметь. Сзади, под навесом, стояли два снегохода. «Ямахи», судя по надписям на баках, и прицеп к ним — гружёный, накрытый брезентом. На снегу — свежие следы.

Прижавшись спиной к холодной стене дома, я лихорадочно соображал. Англичане, или американцы. Хотя какая разница? Для меня они все сейчас — препятствие. И транспорт.

Снегоходы.

Я посмотрел на них ещё раз сквозь пелену снега. На таком звере я могу долететь до портала за несколько часов вместо нескольких дней. Это шанс.

Мысль об убийстве пришла как-то сразу, без колебаний. И это меня даже не удивило. Угрызения совести? Нет. Во-первых, они враги. Катя сказала — наёмники, диверсанты. Если не они сбили её вертолёт, то их братья по оружию. Во-вторых, мне плевать. Мне нужно добраться до портала. Любой ценой. Я слишком долго шёл, слишком много пережил, чтобы теперь останавливаться из-за какой-то морали.

Да, можно было бы просто угнать снегоход. Ночью, дождаться когда уснут. Но они наверняка услышат звук мотора, пустятся в погоню. Значит, надо убрать всех.

Главное — точно знать, сколько их.

Я снова подполз к окну, заглянул в щель. Трое за столом. Сидят, пьют что-то, переговариваются. Обычные мужики, без намёка на военную выправку. Но это ничего не значит — наёмники бывают разными.

Снегоходы двухместные. Две машины — четыре человека. Если их трое за столом, значит, четвёртый должен быть где-то ещё. Может, спит в другой комнате.

Я достал пистолет, передёрнул затвор — патрон в патроннике. И стал ждать.

Снег падал, засыпая меня, превращая в ещё один сугроб у стены.

Прошло, наверное, около часа. Часов у меня не было, будильник остался в бане вместе с автоматом. Я уже начал замерзать, когда в комнату зашёл четвёртый.

Здоровенный рыжий мужик, с рыжей же бородой, в толстом свитере. Он нёс в руках какую-то посудину, поставил на стол, повернулся к стулу. Трое встретили его одобрительными возгласами, потянулись к еде.