Клим Руднев – Ученик Яги (страница 7)

— Из-за него… — прошептал он, хрипя, а после голос задрожал, сорвался. — Из-за этой проклятой, дьявольской железяки они все… Из-за нее нас нашли! Выследили! Из-за нее убили! Растерзали!

— Не из-за него, — поправила его старуха с непоколебимым спокойствием. — Из-за того, что он значит. Из-за идеи, что в нем заключена. Из-за силы, что он может дать одним и отнять у других. Металл не виноват. Виноваты те, кто хочет эту силу присвоить или уничтожить. Такой слиток встречается крайне редко, позволить себе механические части из него могут лишь единицы. А твой отец, видимо, хотел сделать его дешевле, доступнее для всех! Именно это и могло не понравится кое-кому.

— Какая разница?! — внезапно крикнул Буян, разогнав тишину в маленькой избушке. Он сжал слиток так сильно, что его металлические пальцы, подчиняясь дикому импульсу, оставили на удивительно податливой поверхности едва заметные вмятины. — Он особенный? Уникальный? Ну так посмотри же, во что он превратил мою жизнь! Я его ненавижу! Ненавижу всеми силами души!

Он замахнулся, чтобы изо всей силы швырнуть слиток в каменную печь, вырвать эту черную, смертоносную занозу из своей жизни, уничтожить, расплавить, стереть в порошок причину всех своих бед. Но его металлическая рука замерла в воздухе, не в силах выполнить приказ. Он смотрел на мерцающий, будто дышащий металл, а потом его взгляд сам собой медленно пополз вниз к руке, сделанной, как он понимал, из того же самого, ненавистного сплава. Ужасное, обескураживающее осознание ударило его, как обухом по голове, лишив остатков сил.

— И… я… — выговорил он с трудом, и в его глазах, налитых слезами ярости, запрыгали бешеные, неистовые искры. — Я из этого же… Я сделан из этого… Я такой же, как он! — Он отшатнулся от старухи, тыча пальцем в свою грудь, будто пытаясь вырвать оттуда что-то. — Он во мне! Он часть меня! Значит… значит, я тоже… Я ненавижу себя! Я тоже причина… Я…

Он не мог продолжать. Слезы, на этот раз не тихого горя, а бурной всепоглощающей, ядовитой ненависти — к сплаву, к несправедливому миру, к самому себе — хлынули по его щекам. Соль в них жалилась и жглась. Он рухнул на колени, сжимая свою металлическую руку в кулак и начиная бить им о твердую, деревянную половицу с тупым, методичным стуком, пытаясь ощутить боль, доказать себе, что он еще живой, еще человек, из плоти и крови, способный чувствовать.

— Я найду его, — прохрипел он, поднимая к старухе искаженное гримасой чистой ярости лицо. Его глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. — Я найду того, кто это сделал. Этого… этого изверга в плаще. И я убью его. Обязательно убью. И сделаю я это… — Он с ненавистью посмотрел на свою руку. — Этим самым металлом. Я вобью ему его в глотку! Вырежу на нем, как он волками изрезал моих родных!

Велена смотрела на него без осуждения, но и без тени одобрения или восхищения его порывом. В ее старых, глубоко посаженных глазах была лишь усталая, многовековая печаль, тяжелая, как свинец, и горькая, как полынь.

— Твой отец, видать, думал иначе, — сказала она наконец. — Этот сплав… он не просто уникален. Он живой. Не в том смысле, что дышит или чувствует. Он… дружелюбен к жизни. Плоть его не отторгает, не видит в нем врага, чужака, как в обычном железе. А сам металл… он не ржавеет, не крошится, не ломается от усталости. Он принимает форму, подстраивается и слушается. Плоть думает, что это кость. Металл — что он часть живого механизма.

— А мои родители?! — взревел Буян, вскакивая на ноги. Его всего трясло, как в лихорадке. — Они что, не в счет?! Их жизни ничего не стоили?!

— Стоили, — сурово, не отводя взгляда, парировала старуха. — Каждая секунда их жизни стоила больше, чем все слитки мира. И именно потому, что они отдали их за эту штуку, не дай их жертве пропасть втуне, не дай ей превратиться в простое пятно крови на лесной подстилке! Они верили, что везут в столицу не просто редкий металл, а надежду на будущее. На примирение. А ты… ты хочешь превратить отцовское наследие в орудие убийства. В лучшем случае — одного, частного убийства. И все. Пепел.

— Мне хватит и одного! — выкрикнул Буян со стальной решимостью, что была теперь частью его тела. Его всего трясло от накала эмоций. Он был абсолютно глух к ее словам, как глух к успокаивающему шепоту леса за толстыми стенами. Жажда мести была единственным, что наполняло его опустошенную душу смыслом, давало силы дышать, просыпаться по утрам, терпеть боль. Все остальное — чужие надежды, абстрактное будущее, незнакомые жизни — было пустым, ничего не значащим звуком, белым шумом.

Старуха тяжело, с надсадой вздохнула, и в этом вздохе была усталость не от одного дня, а от многих лет, прожитых в борьбе с человеческим невежеством и слепотой. Она видела, что в этот миг до него не достучаться. Стены его горя, гнева и отчаяния были слишком высоки и толсты, и он сам возводил их все выше, замуровывая себя в склепе собственной ненависти. Молча она взяла у него из ослабевших пальцев слиток, все так же бережно завернула в спасительную замшу и убрала обратно в недра сундука, повернув ключ в замке с тем же окончательным щелчком.

— Ладно, — сказала она, снова принимаясь за свои бесконечные дела, будто ничего и не произошло. — Хватит на сегодня истерик. Ложись спать. Завтра на заре вставать, дров нужно нарубить целый воз. Без сил ничего не сделаешь. Ни мстить, ни жить. А что до сплава… — На мгновение она замолчала, глядя на языки пламени в печи. — Поймешь позже. Может, когда свои шрамы перестанешь лизать, как пес рану, и оглядишься по сторонам. Увидишь, что у других людей шрамы ничуть не меньше, а может, и глубже твоих. И не все они нанесены сталью.

Буян, не глядя на нее, поплелся к своей жесткой кровати. Он не верил ей. Он не хотел ничего понимать «позже». В его душе, выжженной дотла, бушевал только один-единственный огонь — огонь мести. И он поклялся себе в тот вечер, что будет подпитывать его, лелеять, взращивать, пока он не испепелит все на своем пути, не оставив камня на камне, пока не заберет того, кто отнял у него все, что он любил. Он лег, повернувшись лицом к бревенчатой стене, и сжал свою металлическую руку в кулак, чувствуя, как холодная, нечеловеческая сила наполняет его, дает ему опору. Это была его сила. Сила его ненависти. И пока она была с ним, он чувствовал, что жив. И этого ему было достаточно.

Глава 5. Уроки Лесной ведьмы

Если первые недели в избушке были временем физического исцеления, медленного и мучительного, то последующие месяцы превратились в эпоху суровой, безжалостной и до мозга костей практичной школы. Велена оказалась не просто целительницей, а требовательным, дотошным и по-своему жестоким наставником. Ее методы обучения редко включали в себя слова ободрения или похвалы; вместо этого Буян познавал мир через боль падений, горечь разочарований и редкие, выстраданные победы, которые становились его единственной наградой в этом новом, жестоком мире.

Окрепнув, Буян часто помышлял о том, чтобы сбежать, но бежать ему было некуда, а Велена, несмотря на свою суровость, все же учила своего невольного подопечного выживать в этом мире, использовать протезы и сражаться.

Физические тренировки начались с малого, почти унизительного — с простой ходьбы по неровному лесному грунту. Но очень быстро они превратились в изощренную, продуманную пытку, целью которой было не накачивание мышц, а нечто гораздо более важное и сложное — абсолютный контроль. Контроль над своим новым, гибридным телом, где плоть и сталь должны были стать единым целым.

— Металл — это не просто бездушный кусок железа, привязанный к твоей кости, как палка к веревке, — ворчала Старуха, бесстрастно наблюдая, как Буян в очередной раз пытается удержать равновесие на скользком, мшистом бревне, перекинутом через ледяной ручей. — Он должен слушаться тебя быстрее, чем родилась мысль в твоей голове. Должен стать твоей второй, улучшенной природой. Ты не успел подумать — а он уже делает. Малейшая заминка — и ты труп. Не должно быть разницы, живая ли твоя рука или металлическая!

Падения в ледяную, пронизывающую до костей воду были частыми и унизительными. Синяки, ссадины и растяжения стали его обычным, почти привычным состоянием. Но самым сложным, что доводило его до слез ярости, была задача заставить кибернетическую руку не просто бездумно хватать и сжимать, а контролировать. Чувствовать давление, соизмерять усилие, чтобы не раздавить хрупкое птичье яйцо, подобранное для завтрака, или не сломать, как щепку, деревянную рукоять ножа. Он часами мог сидеть, пытаясь подцепить металлическими пальцами отдельные травинки или перебирать крупу, не раздавив ни единого зернышка. Это было мучительно скучно и невероятно трудно.

Вскоре к упражнениям на баланс и тонкий контроль добавилась практическая борьба. Старуха не демонстрировала ему заученных боевых приемов или изящных фехтовальных стоек. Вместо этого она водила его на небольшую, затерянную среди хвойных великанов поляну, где почва была мягкой, а воздух всегда казался чуть более прохладным и плотным. Здесь происходило нечто, чего Буян не мог объяснить даже самому себе. Старуха чертила на земле замысловатые, пульсирующие слабым светом руны, шептала слова на неизвестном, гортанном языке, и из самого тумана, поднимающегося от сырой земли, материализовались фантомы. Они не были ни живыми существами, ни механическими конструкциями. Это были сгустки чистой энергии, принимающие по воле старухи любой облик — то волка с горящими алыми глазами и стальными клыками, то безликого воина в доспехах, то просто бесформенной, полупрозрачной тени, которая больно била, оставляя на коже синяки и ссадины.