Клим Руднев – Ученик Яги (страница 6)

Буян смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Весь ужас последних дней, вся накопившаяся боль, все детское отчаяние, которое он не мог выразить в бреду, накрыли его с новой, сокрушительной силой. Слезы хлынули из его глаз ручьем, беззвучно, но от этого еще страшнее, сотрясая его истощенное, изможденное тело, жаждущее выплакаться всласть. Он плакал о матери, об отце, о сгоревшей телеге, о сломанной жизни, о своей измененной плоти.

— Мои… родители… — сумел он выдавить сквозь предательские рыдания. Больше он ничего не мог сказать. Эти два слова вмещали в себя всю его вселенскую тоску.

— Мертвы, — отрезала старуха, поставив миску на простой деревянный табурет рядом с кроватью. Ее голос был безжалостно спокоен и тверд, как булат. В нем не было и тени сомнения или желания смягчить удар. — Железные псы, кибер-волки, не для забавы созданы. Мало, кто выживает после встречи с ними. Ты исключение. Чудо, если хочешь. Хреновое такое чудо.

Она коротко, почти бытовым жестом, указала на его металлическую руку.

— Твое, родное, спасти было невозможно. Перекушено было в щепки, да еще и зараза туда попала. Пришлось оттяпать по локоть, потому как гниль дальше пошла. Да и ребра те твари поломали, внутренности помяли, селезенку чуть не вынесли. Пришлось заменять то, что съели. Или то, что сгнило и отмерло. Другого выхода не было.

Эти бесстрастные, ужасающе простые слова наконец вернули ему голос, вырвав из горла крик, полный детской, неосознанной ярости и горькой обиды на весь мир.

— Зачем?! — крикнул он, и его тонкий голос сорвался на визг. — Зачем ты меня спасала? Я должен был умереть с ними! Вместе! Я… я буду мстить! Я найду их! Я убью их всех! Всех до одного!

Он снова попытался вскочить, почувствовать эту жуткую, холодную и в то же время живую руку, хотел сжать ее в кулак и ударить во что-нибудь — стену, старуху, самого себя, но страшная слабость и боль снова, как кандалы, приковали его к постели. Он мог лишь беспомощно бить своей новой рукой по одеялу, сжимая и разжимая пальцы, и рыдать.

Старуха наблюдала за его истерикой с тем же невозмутимым, почти научным спокойствием. Она не утешала, не пыталась обнять, не говорила ласковых слов. Она просто ждала, стоя у кровати со скрещенными на груди руками, пока первая, самая разрушительная буря горя и гнева не выдохнется, не оставив после себя лишь пустоту и смирение. Когда он, окончательно обессилев, затих, лишь изредка вздрагивая и тихо всхлипывая, она снова взяла миску и протянула ему вместе с деревянной ложкой.

— Если уж так хочешь мстить, начинай с малого. Сначала научись держать ложку. Не уронишь ложку — научишься держать нож. Не уронишь нож — сможешь поднять меч. Мщение, парень, это тебе не крик ярости. Это долгая, холодная, голодная работа. А для работы нужны силы. А у тебя их, как у котенка, пока нет.

Буян смотрел то на миску с простой, но такой нужной сейчас похлебкой, то на свою новую руку, то в суровое, непроницаемое лицо старухи, в котором он тщетно искал хоть каплю тепла. Весь его прежний мир, с родителями, дорогой в Светлогорск, надеждами на учебу, был уничтожен на той лесной поляне. Новый мир сузился до этой бревенчатой комнаты, пропахшей травами и металлом, до этой миски с едой и до всепоглощающей, единственно оставшейся у него силы — ненависти, которая одна согревала его изнутри, не давая окончательно заледенеть и сдаться. Он медленно, неуверенно протянул свою металлическую руку, преодолевая дрожь в пальцах. Они сомкнулись вокруг ручки деревянной ложки с непривычной, но уже неоспоримо его силой.

И в этот миг, глядя на свое отражение в матовой поверхности странного металла, он понял кое-что окончательно и бесповоротно. Мальчик по имени Буян, сын кузнеца Святослава, умер там, в лесу, вместе со своими родителями. Тот, кто остался в живых, был кем-то иным. И первой главой в жизни этого нового существа была не месть, не ярость, а вот эта простая, дымящаяся похлебка, которую нужно было съесть, чтобы выжить.

Глава 4. Наследие кузнеца

Время в избушке старухи текло иначе, чем в большом мире. Оно не бежало вперед, подгоняемое спешкой и надеждами, а медленно сочилось, как смола по коре сосны, заполняя собой каждый миг монотонным, но целительным ритмом. Дни, похожие один на другой, тянулись вереницей, сливаясь в однообразную череду боли, слабости и горьких, как полынь, размышлений. Жизнь здесь подчинялась своему неспешному распорядку, где каждое действие — от розжига печи до сбора целебных трав — имело свой смысл и свое время.

Буян постепенно креп, но крепость эта приходила неспешно, не повинуясь его собственному нетерпению. Страшная, разрывающая боль в боку со временем утихла, сменившись сперва осторожным, а потом и привычным ноющим воспоминанием, вечным спутником, поселившимся глубоко внутри. А та диковинная, чужая рука из бледного, матового металла становилась все более послушной. Это новое чувство владения своим измененным телом злило и пугало его одновременно. Казалось несправедливым и предательским — привыкнуть к тому, что стало символом его потери.

Сначала он помогал старухе с огромным трудом и глухой, детской неохотой, движимый лишь смутным чувством обязанности за свое спасение. Буян подметал грубый, изношенный половик метлой, которую его новая рука сжимала с пугающей легкостью, будто прутик.

Иногда он помогал ей в работе: молча, по ее отрывистым указаниям, подавал Велене инструменты, когда она, бормоча что-то невнятное себе под нос, склонялась над своим верстаком, чтобы починить замысловатый механизм — нечто среднее между часовым ходом и дистиллятором для трав. Мальчик сидел на корточках в углу и наблюдал, как старуха, двигаясь между полок с травами и ящиком с металлическими заготовками, готовит зелья, смешивая терпкие отвары с маслами и толчеными минералами, а через час уже возится с паяльной лампой, вправляя вывихнутый сустав в лапе пойманного в капкан зайца, причем делала она это с одинаковой сосредоточенностью.

Ее мир был многоликим и наполненным. С одной стороны — древние, языческие знания о травах, о духах леса, о целебных и ядовитых свойствах кореньев, знания, уходящие корнями в седую старину. С другой — холодная, точная, бездушная механика, неумолимая логика шестеренок, рычагов и передач. И Буян против своей воли начинал впитывать в себя оба этих потока знания, постоянно находясь рядом со своей спасительницей, дыша этим воздухом, пропахшим одновременно ладаном и машинным маслом. Он узнал, что старуху зовут Велена, но про себя, да и вслух иногда, продолжал упрямо звать ее просто старухой. Имя казалось ему слишком личным, слишком человечным для этого сурового и молчаливого существа, похожего на высохший корень, в чьих глазах он иногда ловил отсветы далеких и страшных бурь.

Однажды вечером, когда первые сумерки уже начинали красть синеву у дня, Буян, уже умевший кое-как орудовать ножом, пытался своей новой рукой очистить картофель. Получалось криво, коряво, куски кожуры летели во все стороны, но он уже по крайней мере не ронял нож и не резал себе пальцы. Внезапно старуха, закончив протирать какой-то сложный механизм тряпкой, подошла к своему сундуку. Он стоял в углу, старый, дубовый, почерневший от времени, с мощными железными углами и сложным, хитроумным замком. Она что-то повертела в замочной скважине, вставила какой-то тонкий инструмент, и раздался отчетливый глухой щелчок. Извлекая что-то из глубины потаенного отделения, она обернулась к мальчику. Ее лицо в этот миг было невозмутимо, в глазах Буян прочитал необычную даже для нее серьезность.

— Брось свою картошку. Иди сюда, парень.

Буян, нахмурившись, отложил нож и, преодолевая легкую дрожь в коленях, подошел. Она протянула ему тяжелый продолговатый предмет, завернутый в мягкую, вытершуюся до дыр замшу. Сердце его тут же екнуло, замерло, а потом забилось с бешеной силой, стоило ему принять вещь: форма, вес, размеры были до боли знакомыми. Пальцы его живой руки дрогнули. Медленно, будто боясь увидеть именно то, на что он и думал, Буян стал разворачивать ткань. И замер, не в силах вымолвить ни звука. В его руке лежал слиток. Тот самый, что его отец с такой гордостью и надеждой показывал ему у костра в их последнюю ночь. Тот самый, что был сердцем их несбывшихся мечтаний и, как Буян теперь считал, прямой причиной чудовищной гибели родителей. Металл мерцал тем же живым, переливчатым светом, то напоминая отполированную до зеркального блеска сталь, то внезапно отливая перламутром. На его идеально гладкой поверхности не было ни единой царапины, ни пятнышка копоти, будто пожар, поглотивший обоз, не посмел прикоснуться к нему.

— Нашла в сгоревшем обозе, — голос старухи был ровным, монотонным, как всегда, но теперь в его глубине Буяну почудилась какая-то иная, тяжелая нота. Видно, очень нужно было, чтобы он не пропал. Чтобы не достался никому другому.

Буян смотрел на слиток, и по его телу прокатилась сперва волна обжигающего, стыдливого жара, а потом — леденящего, пронизывающего до костей холода. Он чувствовал его вес, ту же самую, знакомую тяжесть, что чувствовал тогда, сидя у костра. Но теперь этот вес давил на него не обещанием лучшего будущего, а страшным, невыносимым грузом вины, ярости и несправедливости. Этот кусок металла был очень важен отцу, он был частью прошлой жизни Буяна.